«Учитель года» «Образовательное право» «Граждановедение» «Мой профсоюз» «Военное образование»
У Ч И Т Е Л Ь С К А Я   Г А З Е Т А

   

Содержание
Не хватает ученого ослика
...А также автомобиля для гастрольных турне


Школьное сочинение
Собака и хозяин


Дом медведя
Экологическая тропа


Живой уголок
Приятные хлопоты


Учитесь падать с лошади

Лекарство от эгоизма

...И я скажу, кто ты

Полный пансион с шестиразовым питанием

Искусственный мир
Детские дома, как замкнутая система, не нужны


Министр - против...
или Сколько стоят слезы директора?


Ничего не вижу, ничего не слышу

Ставка на жизнеспособность
Пожилые люди реализуют свои планы и идеи вопреки мнению, что пора бы им и успокоиться


Скважины души
Любовь сосредоточена в детях


Уравнение со многими неизвестными
Каким быть "самому гуманитарному" из предметов?


Открытое письмо

Честная тройка?
Стопроцентная успеваемость достигается... списыванием


Дневник учителя
Вне оборота


"Золотой" ребенок,
или Мужчины тоже рожать умеют


Литература как порождение истории
Проект учебной программы для 9-11-х классов


От летописца до агитбригады
Итоги конкурса подведены: кто лучший по предмету?


Наедине с тестом
Почему выпускники техникумов боятся такого испытания


Повышенный уровень
Что скрывается за названием?


Финансовая авантюра?
Ссузы не желают переходить на региональный бюджет


Стиль жизни - директор
Будни и праздники Николая Трусова


C праздником Весны!

Когда на душе светло
Мода и этой весной остается демократичной. Носить можно все. Все, что вам идет


Сезон скидок
Распродажа - качество гарантировано


Шапки на полку
Как сберечь любимые вещи


Спагетти для радости
Цепких объятий депрессии вполне можно избежать


Детям - мороженое, супруге - цветы!
А также маме, бабушке, сестре, двоюродной сестре, тете, подруге, соседке, начальнице, классному руководителю...
Без букета 8 Марта не обойдешься.


Большой взрыв?..
Никто не знает, что ему предшествовало. Точно так же никто не скажет, что произойдет в мире после нападения США на Ирак


Я хочу летать, и я летать буду!

Архив номеров

Архив номеров в текущем номере газеты

Реклама

 

 

 
Лидия СЫЧЕВА
Утро и ночь в сиротском приюте


Помню ночь: да, десять часов вечера в октябре уже ночь; помню дорогу - она казалась уютной, надежной, машину вел колхозный шофер Слава - вихрастый, веснушчатый; умный малый - зря не болтал, только качал головой на наши разговоры. В "рафике" нас было набито полным-полно, как семечек в огурце, и от тесноты, от счастливой дороги (все, кроме меня, ехали домой), от того, что в салоне была теплая полутьма, пошла простота, доверительность, пошли беседы - о завтрашних заботах, о домашних делах, о детишках...
Ехала я с учителями, в основном женщинами, их возили в область на праздник, губернатор вручал грамоты, деньги в конвертах. Праздник обсудили быстро, и решили, что это дело хорошее, давно бы так, а то вспоминают про людей лишь перед выборами; а после наш микроавтобусный коллектив разбился на пары, на группки, и у каждой была своя тема для общения, и голоса наши даже перекрывали гул мотора - ровное людское жужжание стояло в салоне. Стелилась дорога, выхваченная светом фар, мелькали лесные обочины, дорожные знаки, указатели деревень и поселков. Меня, человека приезжего, не оставили вниманием - со мной беседовал сам глава администрации. Район у него тихий, с лесами и отвоеванными у лесов полями; далекий - мы уже ехали три часа на большой скорости, бедный - без производств и хороших налогов, но глава гордился хорошими людьми, вот, например, учителями. А Москву и москвичей он ругал. Я соглашалась охотно.
- Я, знаете ли, болельщик, в молодости мы за своей командой и в Киев, и в Тбилиси, и в Ереван летали. Друг у меня такой же. Ну судьба после института раскидала, я здесь, в Прелестном, осел, а он в Москве. Приехал к нему на прошлой неделе, обнялись, посидели - не видел его лет пять. Говорю: поехали на "Динамо", матч - судьбоносный. Он: зачем переться в такую даль, лучше по телевизору посмотрим. Телевизор - в полстены. Я говорю: Толик, ты что? С ума сошел? Какой телевизор? Кто смотрит футбол по телевизору? Езды до стадиона сорок минут! Так и не поехал! Вы представляете, что это за народ?! А ведь какой парень был! Всех, всех Москва погубила...
Еще мы говорим про политику. Я беседу поддерживаю живо, потому что в машине тепло, темно, и я боюсь задремать, кроме того, в голове моей шевелится корыстная мысль - из райцентра Прелестное, куда нас привезет вихрастый Слава, мне нужно двигаться дальше, но нечего и думать об этом ночью. Пока я прикидываю, как намекнуть главе про то, что мне негде переночевать, он сам приходит на выручку:
- А гостиниц у нас нет. Хотите, попрошу Анну Петровну, директора, она вас к себе возьмет?
- Неудобно человека стеснять... Может, у вас официальные какие-нибудь ночлежки есть? Ну Дом колхозника, например?
- Стоп! - глава звонко хлопает себя по коленке. - Я вас в детский приют устрою! Идет? Мы его недавно открыли.
- Это детдом, что ли?
- Наподобие. Ребятишек прособирали по району - у кого родители пьяницы, у кого - сидят, ну и в бывшем детсадике (рожать-то теперь не рожают, бросили) открыли приют. На восемнадцать человек.
- Понятно, - я из последних сил борюсь с дремотой.
Помню, как мы приехали, вышли из машины у деревянных, в две крутобокие створки, ворот. От ворот - частый забор, невысокий, но частый - доска к доске. На заборе - серый, пушистый кот, равнодушно поглядел он на нас и не тронулся с места. Ночь была необычайно теплой для этого времени года. Она была свежей, многозвездной, и округа, пропитанная живой тишиной - изредка побрехивали собаки да кое в каких дворах утихали последние хозяйственные шумы, - округа была озарена серебристо-синим светом звезд - рясных, ясных и далеких. Я подняла голову - поредевшая крона старой березы вся была наполнена звездами; влажным, таинственным светом поблескивали ветви, а белая, в черных трещинах кора казалась скорбящей, вздыхающей. "Вот и зима и скоро", - сказала я вслух, невпопад разговору. И еще мне очень понравился кот на заборе, захотелось протянуть руку, погладить его, но в нем было столько хозяйственной солидности, самостоятельности, что я не посмела. Кот посмотрел на нас, посмотрел и зевнул. Потом закрыл глаза и окончательно потерял интерес к нашей депутации.
И кот, и забор, и ворота, и невысокий дом принадлежали шоферу Славе. К приюту он нас не повез:
- Там, Александр Семенович, грязь, еще сяду, и будем всю ночь машину дергать, - объяснил он главе.
- Ничего, ничего, Слав, мы дойдем, тут близко, - засуетился глава, - ты отдыхай, поди, намучился нынче?
- Да ладно, - великодушно сказал Слава. - Фонарик дать?
- Не заблудимся...
- Ну пока.
- До завтра.
- Спокойной ночи! - голос у меня сорвался, и я свое напутствие почти пропищала. Кот открыл один глаз, подозрительно взглянул на меня, а после осуждающе качнул головой.
Помню, как мы шли в приют - и впрямь, путь близкий, в грязи протоптана твердая тропинка; звезды освещали улицу, от меня падала огромная, длинноногая тень, глава нес мою сумку - очень легкую, я и сама бы с ней справилась... Хотелось поскорее остаться в одиночестве, отдохнуть от разговоров. Александр Семенович меня опекал:
- А завтра Славе скажу, он вас и отвезет в Баравино.
- Да я сама...
- Ну что вы! Это же не Москва!
- Я заплачу...
- Глупости какие! Если бы еще бензин был, совсем хорошо.
Но неохота думать про завтра. И про сегодня. Вообще думать неохота.
Вот и приют - от приземистого, двухэтажного здания навстречу нам движутся несколько темных фигурок - мальчишки-подростки. Идут быстро, почти бегут.
Глава колотит в дверь. Нам долго не открывают. Наконец на пороге появляется простоволосая, в байковом халате, женщина - Татьяна Павловна. Оправдывается:
- Думала, опять ребята балуют, только-только их прогнала, слышу - стучат. Уж хотела участкового вызывать.
- От женихов отбоя нет?
- Да грех жаловаться.
- Татьяна Павловна, я к вам с просьбой: пристройте женщину переночевать. Ее завтра в Баравино Слава повезет.
- Конечно, конечно.
- Глядите, она из Москвы.
- Хорошо, хорошо.
- Так я пойду?
- Идите, идите...
Я пробиралась вслед за Татьяной Павловной по коридорчику, тесно заставленному обувью. Тут и кеды, и сандалии, и сапоги резиновые, и ботинки, и туфли-лодочки... Меня, как и всякого нормального человека, пугают исключительные места обитания: тюрьмы, раковые больницы, сиротские приюты, дома престарелых и сумасшедшие дома. Они меня пугают тем, что человек туда может попасть совершенно незаслуженно. Допустим, сидит в тюрьме невиновный. Ужасно! А в приюте - все невиновные. И тоскливо было на душе, словно я попала в зону беды, концентрированного несчастья.
Из комнаты в комнату вихрем пронеслись несколько мальчишек, со смехом, визгом; на бегу кинули мне: "Здрасть!".
- Поздно уже, завтра в школу, никак не угомоню, - позевывая, объяснила мне Татьяна Павловна. - Какой день ничего, а то носятся, как оглашенные. Здесь у нас живут девочки, - она обвела рукой просторную комнату, в которой находилось место нескольким шкафам, полкам, отгороженному ширмой закутку; в углу на тумбочке стоял телевизор, посреди зала - два массивных кресла, диван. - Я вас на мягкую мебель положу, - кивнула она на диван. - Новое все, спонсоры к первому сентября подарили. А вон там, - она показала на дверь, - душевая, а рядом, - следующая дверь тотчас приоткрылась, высунулись три девчачьи любопытные мордашки, - спальня. Вечером не уложишь, утром - не разбудишь, - посетовала она. - Девочки, закрывайте дверь и свет гасите...
Помню, как наш приют стал отходить ко сну. Сначала, ворочаясь на диване, который и впрямь оказался мягким, я перебирала впечатления прошедшего дня, дороги. Я думала о мелочах, совсем незначительных бытовых мелочах - про то, как долго не могла найти в транспорт в Прелестное, ходила, уговаривала частников и тут меня подобрал "рафик" битком набитый учителями; думала про то, что надо решать что-то с теплой одеждой, обязательно выбрать время и купить пальто или теплый плащ; и конечно, покупать нынче можно только на рынках - магазины не по деньгам... Еще я подумала о том, как все эти мелочи - отсутствие рейсовых автобусов, денег, хорошей одежды - мешают жить, замутняют смыслы, отвлекают от будущего. Вот, например, завтрашний день, утро. Я попыталась их представить, но ничего у меня не вышло. Может, потому что устала?
Через большие окна, прозрачный тюль занавесок шел в мою комнату звездный свет. В Москве ведь не посмотришь на звезды, ну, если только специально ехать в Планетарий, и то они там не живые. А здесь все: и мой спеленатый белым диван, и затоптанный коврик, и я сама, лежащая поверх одеяла, - все было овеяно звездной серебристой пылью, и она казалась такой материальной, явной - хоть собирай ее в ладони. И я вдруг подумала, что наш приют похож на корабль, плывущий во времени. И мы идем - через вселенную, минуя галактики, "черные дыры", оставляя позади взрывы сверхновых звезд, и все мы, люди, так одиноки в своем скитании, так безотрадны, беспомощны перед ежедневной опасностью одиночества; и все мы - сироты перед бездной жизни, и все - родственники друг другу. И отчего же родственность эта в нас так искорежена, извращена; отчего мы отправляем своих детей в приюты, а стариков - в дома престарелых? Отчего люди убивают друг друга в войнах, отчего голодают и вымирают целые народы? Ведь звездный свет озарял жизнь поколений и поколений, светил в пещеру дикарю, в хижину индейцу, во дворец - радже, и каждый человек хоть раз в жизни смотрел на звезды и думал о вечном. И как это просто - сверять курс своей жизни с красотой!
Я знала, что мысли мои не новы, и, как часто бывает ночью, вечером, - наивны, и что не надо никому говорить о них днем, но странное дело - здесь, в приюте, в светлой звездной ночи, мне хотелось быть наивной и простой. И где-то по краешку сознания мелькнула мечта о том, чтобы в моей жизни было много таких ночей и много добрых мыслей.
И тут я стала думать о счастье. Я стала думать о том, что я очень счастлива и что очень боюсь лишиться этого чувства. И стала разбирать: а в чем оно, мое счастье? Ведь в наше время мало кто может сказать о себе: я счастлив. Я, конечно, тоже не бегаю и не кричу об этом на каждом углу, но самой себе могу ведь признаться! Любовь - как звездный свет - если она есть, никакие бездны вселенной не страшны. И дневные беды жизни тоже. Конечно, у меня есть работа, которая мне нравится - я служу в Институте почв, есть зарплата, которую мне вовремя платят; я, слава Богу, здорова... Но главное - я не одинока, не бесприютна в своей, теперь уже взрослой и ответственной жизни. И так сладко, сладостно вспомнился мне в эти минуты муж, его объятия, поцелуи, ласки; вспомнилась его заботливая тревога, когда он отпускал меня в дорогу; вспомнился его нежный, берегущий взгляд... Я тихонько, слабо провела ладонью по животу: он еще не знает, что у нас будет сын. Или дочь. Лучше, конечно, сын - я пустилась в мечтания, как буду пеленать малыша, а после - возить в коляске, потом водить за руку, покупать ему в "Детском мире" грузовики... Конечно, у нас с мужем отношения не сусально-идиллические: если я в чем-то ошибаюсь, он мне обязательно скажет. Очень осторожно, меня жалея. Очень скупо, точно выбирая слова. И от этого мне невыразимо больно, совестно, стыдно, потому что прежде чем так сказать, он мою ошибку переживет в себе. Мне повезло - у меня умный муж. Семейная жизнь всегда тяжела - и когда глупый человек рядом, и когда умный. С глупым мужем себя жалеешь, а с умным - его. Но с умным мужем ведь намного интереснее жить, радостнее. И здесь, на приютском диване, я вспомнила все наши размолвки, его сердитость, наши примирения с такой нежностью, благоговением, благодарностью. И мысленно пообещала ему быть лучше, толковей, сообразительней.
И тут же я устыдилась своего тихих, ночных мыслей: разве можно думать о личном счастье в приюте? Вот у нас будет сын, мы его будем воспитывать, жалеть, иногда и побалуем, чего ж, родная ведь кровинка! А приютским детям как поможешь? Вот если бы я была богатой или могущественной, тогда - дело другое. А так... Но почему же любовь моя кажется мне такой большой, драгоценной, не равной ни деньгам, ни власти, ни долгой жизни, ни самым утонченным мирским удовольствиям? Любовь двух обыкновенных людей. И снова я мысленно вернулась в мужнины объятия, и так мне стало тепло, просто, уютно, что я и не уловила мгновения, когда ночные раздумья перетекли в тихий, глубокий сон...
Утро пришло ко мне рано. Окна комнаты, где я ночевала, выходили на восток. Заря здоровым, малиновым румянцем, разлилась по небу; солнце постепенно набирало силу; светло, бодро полились широкие лучи - день обещал быть ясным.
Я поднялась. Странно, как одна ночь может сроднить с приютом: все мне показалось тут объяснимым, привычным. Аккуратно заштопанный в нескольких местах пододеяльник. Занянченные, старые, видимо, не раз стиранные мягкие игрушки - огромные зайцы, собаки, медведи; лисы, крокодилы и слоны размерами поменьше. Много комнатных растений - алоэ, традесканции, белая и розовая герани, бегонии. Зелень росла щедро, буйно - это мне понравилось. В святом углу, на высокой подставке находилось некое подобие иконы - вырезанная и аккуратно наклеенная на картон репродукция с библейским сюжетом. Рядом стояла потемневшая, глухо поблескивающая старым маслом лампадка.
Я прошлась по залу. Из девчачьей спальни слышалась веселая, приглушенная возня, чей-то низкий голос бубнил математическое правило: "Чтобы дробь разделить на дробь, надо числитель первой дроби умножить на знаменатель второй, числитель второй..." На книжной полке вкривь и вкось стояли несколько разномастных томиков. Я взяла крайнюю книжку: "Татарская кулинария", - затейливой вязью было выведено на обложке.
Заглянула в отгороженный ширмой закуток. Видимо здесь девочки играли в "дом": взбитые подушки, наряженная кровать, вышитые думочки, домотканые половики, нарисованное на картоне окошко с кружевной занавеской...
- А вы ночью ничего не слыхали? - Татьяна Павловна стояла рядом. - Здравствуйте, или хоть, доброе утро! Ну, эта ночь у нас - как никогда!
Силюсь вспомнить ночь - что же было странного? Ах да, меня разбудила девочка и поздоровалась. Я еще подивилась: надо же, какие дети воспитанные, ночью приходят здороваться!
- Света меня искала и подумала, что я сплю на диване, а когда вы голову подняли, она с перепугу и поздоровалась! - смеется Татьяна Павловна. - У нас ночью беда приключилась, с Надей была истерика. Она с мальчиком дружит, с Колей. А ума у обоих одинаково. Он вчера дружков подослал, они ей в форточку бросили записку, будто Коля на мотоцикле разбился. Она - в слезы. Так в три часа ночи пришлось этого Колю вызывать и Наде показывать, что он - живой-здоровый. Она опять плакать, теперь уже от обиды на Колю. Полночи пробегали с валерьянкой, валидолом, хотела уж скорую вызывать! Вам завтрак сюда принести или вы со всеми будете есть?
- Со всеми, - мне стыдно, что я спала, как сурок, и ничего не слышала.
- А, ну хорошо. Как девочки пойдут, так и вы за ними. Схожу, гляну, что там на кухне...
Приют окончательно просыпается. Бодро, с притопами, запел, затарахтел зарубежными ритмами магнитофон. Вышла из спальни уже одетая, причесанная Надя - в черных брюках, черном свитерке; волосы собраны на затылке, в ушах - клипсы. Я украдкой, но внимательно поглядываю на нее. Она ловит мой взгляд и смущенно улыбается. В приюте среди девочек она старшая и начальственно подгоняет их: "Аня, ты портфель собрала? С вечера надо это делать. Света и Наташа Белова - вы по группе дежурите, помните? Цветы не забудьте полить, листья протереть. Так, все готовы? Пошли завтракать!"
И вот мы все собрались в столовой. Среди ребят особенно выделяется рослый, симпатичный Леня - с чистым, ясным лицом, правильными чертами. Я сижу все-таки чуть поодаль от общих столов, и странно смотреть, как рослый Леня ест манную кашу. Завтрак - большая тарелка манной каши, белый хлеб с кусочком сливочного масла и какао. Ребята едят быстро. Я - медлю, мешкаю.
После завтрака приют пустеет - ребята расходятся на занятия.
- Приезжайте еще! - приглашает меня, улыбаясь, Надя, и клипсы в ее ушах посверкивают, улыбаясь. Она совсем взрослая, учится в ПТУ.
За Леней заходят товарищи - "домашние" ребята. Леня всех их выше, шире в плечах и симпатичней. И одет не хуже. Только рюкзак для книг у него детский - с двумя нарисованными зайцами. Леня небрежно несет зайцев на спине. Уходят и младшие ребятишки - деловито, дисциплинированно. Я стою во дворе - жду обещанного Славу с машиной.
Утро теплое и день будет ясным. Приют стоит на пригорке, а пониже - соседские строения, сараи, невзрачные дома. На потемнелых от времени шиферных крышах - золото опавших листьев. Листья нападали с вековой березы, старого, умудренного жизнью дерева. Каждый лист лежал на крыше отдельно, каждый был красив своей неповторимой, единичной красотой. И весь поселок - я вспомнила его название - Прелестное, был в темных крышах и золотых листьях; лимонным, малиновым, багряным цветом выкрашены были деревья и кустарники, кое-где сохранилась и зеленое, летнее; но все же было ясно, что пришла осень, как допустим, приходит к человеку зрелость, и никакого пути назад нет... Вдруг я почувствовала, какой здесь свежий, целебный воздух, его хотелось пить и пить. Так утоляют жажду ключевой водой в жаркий полдень, так целуются стосковавшиеся люди после долгой разлуки, так прощаются с любимым и не могут наглядеться в родные глаза, и я вдыхала глубоко, полной грудью, и качала в изумлении головой. Если бы я могла сочинять стихи или песни, я бы сейчас запела. Но вместо этого я сказала вслух, себе:
- Хорошо бы прожить сто лет, не меньше, а умирая, оглянуться на свой путь и удивиться - каждый день как золотой лист!
- ...А вы кто ж будете? - спросил меня глухой женский голос откуда-то сбоку.
Я обернулась. Передо мной стояла женщина лет сорока в сиреневом берете, сером пальто, серых, немного облупленных временем туфлях. Рот она закрывала ладошкой. Глаза ее смотрели с простодушным, удивленным любопытством.
- Это из Москвы человек, ночевал у нас, Александр Семенович привел вчера, - объяснила за меня Татьяна Павловна. Она вышла из дверей, одетая, в руках у нее была сумка. - А это, - Татьяна Павловна представила незнакомку, - воспитательница наша. - Что эт ты, Вер, рот затуляешь?
- Зубы вчера ходила вставлять, так плохо разговариваю теперь. Ну как тут?
- Да ничего. Надю, правда, обидели, - и она вкратце пересказала ночной случай. - Пойду я. До свидания! Другая работа ждет, - она махнула нам на прощание, заспешила к воротам.
- Что за работа? - спросила я у Веры.
- На рынке сидит, торгует. На сто семьдесят рублей нынче не проживешь. Я вон за зубы двести отдала. В долги залезла. Глянула в зеркало, а зубы повыпадали. А отчего повыпадали? Если жизнь удалась, то зубы целые, на месте.
Чтобы поддержать разговор я сказала:
- А ребята у вас хорошие.
- Хорошие, да.
- А Леня - такой симпатяга!
- Славный парень, и с девками не связывается. Все книжки читает, выучиться хочет. Мать у него сидит - утопила Нинину маму в колодце (Нина - маленькая такая, с хвостиками, беленькая, может заметили?), а отец - в Мурманске. Я, - говорит, - его не прокормлю. Отец - ничего и пьет не здорово. А то у нас, в основном, дети алкашни. А Надя - сирота круглая.
- Неплохая девчонка. И помогает вам, наверное.
- Да, она уже в разуме взрослом. Говорит летом: надо бычка завести. На мясо. Ну, ребята травы накосили, - она махнула в угол двора, где был сложен приземистый, осевший стожок, - администрация денег на скотину дала. Но бычка путевого не попалось. Телочки, в основном. А на мясо, конечно, лучше бычка... Потом, - Вера отняла руку от лица и стала говорить медленно, стесняясь протеза, - у нас ведь огород свой, теплица. На болото ходили, пять ведер клюквы набрали... Сашка! Не труси пыль, отойди! - приказывает он белобрысому мальчишке, выбивающему возле нас половики, - места тебе, что ли, нету?
Сашка, напоследок тряхнув особенно сильно, скрывается в доме.
Вера объясняет:
- Нервный парень. Отца нету, мать и сожитель напились одеколону, сожитель помер, а мать - ослепла. Теперь в интернате специальном.
- А чего он не в школе?
- Да во вторую смену ему...
...Помню, как уезжала я из Прелестного. Мы стояли с Верой во дворе, и она все занимала меня разговором, рассказами; подъехал Слава, вышел из машины. На плече у него, как символ мудрости, важно сидел вчерашний кот. Слава кота нежно поглаживал. Поздоровались.
- Ну, поехали?
- Поехали, - вздохнула я.
И мы ехали по нашей красивой, утренней земле; земле в лесах и перелесках, усталых пашнях и остывающих реках; ехали по асфальту, бетонке, проселкам; ехали мимо черных, брошенных деревень и хуторов; ехали в тишине, молчании и раздумье. И теперь, при утреннем ясном свете, люди уже не казались мне одинокими во вселенной, наоборот, и жизнь, и земля, и видимые и невидимые просторы - все вдруг представились мне сиротами, нуждающимися в любви каждого из нас. И я вдруг поняла, что и нашу землю, и облетающие осенние березы, и ночной звездный свет я люблю не меньше, чем моего мужа, моего ребенка и моих родителей. И что все это я люблю одной, неразделимой любовью. И что я не знаю, не понимаю, откуда во мне это чувство, но я буду его беречь, растить в себе, и никому, никому, не позволю его отнять!..

 
  [Обратно] [На титульную] [Вверх]
 
© "Учительская газета"
Перепечатка материалов газеты допускается только c письменного разрешения редакции. Ссылка на "УГ" обязательна.