Этюды из детства
Мой Днепр
Летом
до нас доезжали москвичи. У них это считалось "приехать
на юг". Нам это было смешно: ведь нам-то было всем
известно, что юг - это Черное или хотя бы Азовское
море, куда нас самих возили родители чуть не каждый
год. А Запорожье - всего лишь на полдороге от Москвы
до моря. Это потом, сама начав жизнь в Москве, я
оценила, как вполне южные, и те наши абрикосовые
посадки вдоль шоссе (рви и ешь сколько хочешь бесплатно),
и вишневые деревья прямо в городе, вдоль тротуаров,
когда вишни чуть ли не сами в рот тебе падают, и
сладкую кипень цветущих акаций, которую мы сдирали
гроздьями и набивали рот так поспешно, что порой
в этой "кашке" (так мы называли цветы акации) что-то
начинало опасно жужжать и под панические крики изо
рта вылетала обезумевшая пчела.
Но, конечно, главным смыслом и содержанием нашей
летней жизни был Днепр. Это вам не Москва-река,
не подмосковные речушки. Мы никогда не говорили
"пошли на речку!", но всегда - "пошли на Днепр".
Едва проснувшись, мы прихватывали с собой домашнюю
снедь и бутылки ситро (не заметила, с каких пор
ситро стали называть лимонадом?) и уматывали на
пляж до самого солнцепека, который пережидали по
прохладным квартирам с неизменным борщом и компотом
(чай почему-то на Украине не особо принято пить),
а после этого - второй заход в уже совсем темную,
будто тоже разомлевшую и отяжелевшую от жары воду.
Трудно себе представить запорожского подростка,
который не умел бы плавать. Учиться плавать для
малышей было не менее значимо, чем читать и писать.
И все мелководье было заполнено этими сопящими и
упрямыми "пловцами".
Отец как-то решил сократить для меня время этого
учения старым дедовским способом: просто сбросил
меня без предупреждения через борт моторной лодки
в воду на глубине. Считалось, что я начну барахтаться
и сразу же научусь держаться на воде. Но моя обида
на коварство отца была так велика, что пересилила
панику, и я, не шевельнув ни ногой, ни рукой, молча
пошла ко дну. Меня, конечно, выловили, и я сидела
в лодке, дуясь на отца весь день.
У Днепра было два русла: старое (довольно узкое)
и новое (больше километра в ширину).
Класса с пятого-шестого нас спокойно отпускали детской
компанией на пляж без взрослых. И каким же упоением
свободы я дышала, доплыв в одиночку до середины
широкого русла и улегшись на спину, блаженно рассматривая
редкие облака в свежей, яркой синеве.
А, приплыв обратно, так здорово было плюхнуться
мокрым животом в жаркий песок и лениво подгребать
его под подбородок, как подушку.
И вот странно: никаких "ЧП" ни в воде, ни на берегу
с нами не приключалось. Конечно, мы вполглаза рассматривали
обнаженные тела обоего пола, но разве что чуть с
большим интересом, чем статуи в музеях. Мальчишки
позволяли себе лишь изо всех сил обрызгивать девчонок
и гоняться за ними по мелководью, чтоб столкнуть
в глубину.
Потому-то такой панический ужас и вызвал у меня
тот случай в Бердянске, на Азовском море. Мы не
спеша плыли вдоль берега со знакомой девочкой, было
нам лет по четырнадцать. Вдруг моя соседка закричала
с круглыми от страха глазами, а через мгновение
и я испытала этот ужас: что-то гладкое, гадкое,
чужое скользнуло у меня между ног. Мы выскочили
на берег и от дикого страха помчались все дальше
и дальше по городу прямо в купальниках, босиком.
Я с гадливостью вспомнила, что у мальчишек это называется
"лапать" девчонок, незаметно поднырнув под них.
Но это был такой стыд, такая гадость, что мы даже
никому об этом не рассказали и никогда не обсуждали
друг с другом.
У нас же на пляже высшим интересом было познакомиться
и поболтать с незнакомыми парнями. Помню, с какой
гордостью мы общались по-английски (все-таки в спецшколе
учились!) с двумя подсевшими к нам молодыми индусами
(в Запорожье училось много студентов из Индии).
Но - никаких свиданий, заигрываний, приставаний.
Конечно, нас очень интриговали москвичи. На фоне
наших бронзово-коричневых парубков они были до смешного
узкоплечие и бледнокожие, какие-то вялые, томные,
но даже это в наших глазах было признаком аристократизма,
породы, некоего ореола, заключенного в самих словах
"Москва", "москвичи". Познакомиться мы так и не
решались.
Но был у меня еще и мой собственный Днепр, сокровенный.
Я любила рисовать и упросила отца иногда забрасывать
меня на моторке на пару часов на крохотный каменный
островок (одна из вершин знаменитых запорожских
порогов, после строительства Днепрогэса оставшихся
под водой). Я выгружалась с альбомами, красками,
кисточками и начинала рисовать. Но никакими красками
не передашь то упоительное чувство, которое меня
там охватывало: одна на крохотном каменном пятачке
посредине необъятной пустынной водной глади, только
небо с редкими птицами над головой да грозный гул
бушующей воды, свергающейся в отдалении с плотины
Днепрогэса. А слева глыбится остров Хортица с высоким
скалистым берегом. Эти каменные морщины только издали
безобидны, а вблизи они резко и зловеще нависают
над водой. И все это такое огромное я могу охватить,
перенести на лист ватмана, окуная кисточку не в
склянку, а в каменную колдобинку с днепровской водой.
Вот так и все мое детство той водой днепровской
пропитано. Хоть краски уже подсохли...
Ольга МАРИНИЧЕВА
|
|
