"Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой..."
Мой папа был в селе начальником. Я не знала, как
расшифровываются слова "МТС" и "РТС", но знала,
что у начальников, как и у моего папы, и внешний
вид, и походка, и голос другие, чем у неначальников.
Мы жили в огромном каменном доме, предназначенном
для поселковой библиотеки, пока папа строил собственный
дом. Но все равно я смутно маялась, что все мы
живем в нем не совсем, выходит, законно. Только
потому, что папа - начальник. Очевидно, смутная
маета моя - это след вечных маминых с папой споров,
что "честно", а что "нечестно". Я в свои пять
лет мало что понимала в этих словах. Просто в
доме и во дворе, где папа завел множество всякой
живности и построек, все мне казалось каким-то
зыбким. Особенно после скандала, который мама
учинила папиному шоферу. Шофер привез целый грузовик
роскошного, томно-блестящего угля. Он уже въехал
во двор, но тут выскочила мама, шофер взял влево,
наехав на деревце. Из криков мамы я поняла, что
уголь был "нечестный", "незаконный". Выгружать
его мама не позволила.
К приходу отца с работы мама выстроила нас с сестрой
в шеренгу и разучила стишок: "Лучше хлеб с водой,
чем пирог с бедой". Вот это мы и скандировали
отцу, притопывая ногами и почему-то избегая смотреть
ему в лицо. Страшные те слова отдавались в моей
голове гулко-гулко, а вокруг стояла гнетущая тишина.
Отец тоже молчал.
Я не хотела ни о чем таком думать, мне это было
не по силам. Но некуда было деться от того погнутого
деревца, растущего с тех пор как-то вбок. Оно
до сих пор у меня перед глазами. Как символ какой-то
изначальной кривизны, кособокости всей моей жизни.
Как я укралазеркальце
В тот день мама повела меня к своей портнихе на
другой конец села. Пока они вдвоем вертелись у
зеркала, что-то подкалывая или распуская, я заметила
на матерчатой скатерти стола нечто гораздо более
интересное. Это было волшебной красоты зеркальце:
круглое, в белой узорчатой оправе, с длинной ручкой,
я такие видела только в сказках в руках принцесс
и царевен. И неважно, что оправа и ручка были
из обыкновенной белой пластмассы, я об этом даже
не думала, только сейчас вспомнила.
Не было у меня ни стыда, ни совести. Лишь тревога:
как бы взрослые не заметили, как я ловко то зеркальце
в карман сунула. Да еще и премиленькие хозяйские
часики прихватила. И по дороге домой ничуть не
страдала, настолько велика была радость от приобретенных
сокровищ.
Дома я спрятала часики под диван, а зеркальце
- под саж, так назывался домик для поросенка.
Возмездие грянуло к вечеру. Я еще из окна увидела
портниху. Пока мама в коридоре ахала, приговаривая:
"Да не может быть!", я быстренько залезла под
диван, мне казалось, что так лучше охранять сокровища.
Естественно, взрослые тут же заглянули туда и
все тайное стало явным.
Мама чуть не плакала, объясняя портнихе, что это
я для нее, мамы, те часики украла. Она и вправду
была уверена, что ее хорошая девочка может совершить
плохое только из хороших побуждений. Вот тут у
меня и прорезался стыд. Не изнутри меня, а как
бы через маму.
Но страх оказался сильнее стыда. Я ни словом не
обмолвилась о припрятанном зеркальце - портниха,
слава богу, о нем и не спрашивала. С зеркальцем
я так и не смогла расстаться, хотя и играть с
ним тоже не могла. Но мне было достаточно знать,
что мое сокровище - у меня, в надежном месте.
Только вот я на свою беду поведала шепотом свою
тайну дворовой подружке Таньке. И попала к ней
в многолетнее рабство. Я должна была с тех пор
выполнять все ее прихоти под угрозой, что она
все всем расскажет.
...Когда мы переезжали в другой двор, я и не подумала
вытаскивать зеркальце из тайника, очень уж я из-за
него настрадалась. Хотя мучительница-Танька уже
переехала в другое село...
Ольга МАРИНИЧЕВА
