В 10.30, согласно бортовому самописцу, командир лайнера сказал: «Бери управление на себя», - и вышел в туалет. Обратно в кабину он уже не попал. Второй пилот, имя которого не будем лишний раз упоминать, заблокировал дверь и направил самолёт в скалы изумлённых Альп. Через десять минут в 10.40 пассажиры в салоне громко закричали. Это были последние звуки на записи.

Резкое снижение воздушного судна, давящая боль в ушах, приближение заснеженных горных вершин в иллюминаторе, жуткие звуки железного лома, которым командир корабля безуспешно ломал дверь в кабину, походящие на поминальный колокол… Вряд ли у кого из 150 пассажиров были сомнения в скором исходе своего последнего полёта в жизни.

Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то пытался дозвониться до родных (но, видно, не успел – сведений таких пока нет).

Однако были и те, кто, прикрыв глаза, провели последние 10 минут, отпущенные судьбою, наедине с собой. О чём они думали?

О нелепости своей планиды? О недоделанных делах, не выполненных обещаниях, не сказанных словах, признаниях, прощении? Или вспоминали детство, юность, первую «пятёрку», первую любовь, первый успех? А может кто-то просто смотрел через стекло на приближающиеся Альпы, ошеломлённый их внезапной неземной красотой?

Да и можно ли вообще о чём-то думать в такие минуты? Видимо, да. Историки сохранили последние фразы великих.

Гегель перед смертью прошептал: "Только один человек меня понимал в жизни». Но, видимо, вспомнив о своих принципах философии, добавил: «А в сущности, и он меня не разгадал!»

Больной Бальзак вспоминал одного из персонажей своих рассказов, опытного врача Бианшона: «Он бы меня спас...».

Великий князь Михаил Романов перед казнью отдал палачам свои сапоги: «Пользуйтесь, ребята, все-таки царские».

Шпионка-танцовщица Мата Хари послала целящимся в нее солдатам воздушный поцелуй: «Я готова, мальчики».

Прусский король Фридрих I на смертном одре, на словах священника, читавшего молитву, «нагим я пришел в этот мир, нагим уйду», встрепенулся: «Не сметь! Только в парадной форме!»

Надежда Мандельштам - своей сиделке: «Да ты не бойся»

Гарибальди, Байрон, Нижинский, Анатоль Франс (и многие-многие другие) прошептали одно и то же: «Мама!»

А последние слова Эйнштейна остались неизвестны, потому что сиделка не понимала по-немецки.

Человека никто не учит рождаться и умирать. Пусть первое абсолютно невозможно, но второе – лишь относительно. Если Церковь готовит своих прихожан к уходу, то школа – только к выходу, к выпускному балу, к жизни.

В погибшем аэробусе возвращались домой 16 школьников из Германии (и 4 их преподавателя), они были в Барселоне по обмену в рамках языковых курсов. Как провели они свои последние 10 минут? Помог ли им кто-нибудь из взрослых? Не зачеркнули ли эти 10 минут всё то светлое, что подарил им Создатель в предыдущие солнечные годы? Кто-нибудь готовил ли их к такому возможному финалу, да и существуют ли вообще где-нибудь инструкции детям к внезапной, но осознанной смерти?   

А так ли это важно? Что бы они ни делали, что бы ни говорили, что бы ни чувствовали – через 600 секунд всё забыли! Смерть аккуратно вычеркнула их из списка живых. Жизнь вскоре забудет их имена в заботах о других – весёлых и живых. Мои вопросы кто-то назовёт риторическими, кто-то – нелепыми, неуместными. Как убийство самолёта пилотом, не сумевшим найти ответов в своей собственной чокнутой черепушке. И подтвердившим древний тезис: смерть - не самое страшное, что может случиться с человеком. 

Что же страшнее? Не знаю. Может, то, что последние слова, последние мысли и чувства других людей, нам не всегда интересны, не всегда важны, не всегда понятны, мы в «другом самолёте».

Кстати, «последние слова» можно услышать и от живых людей. Достаточно быть внимательным, достаточно лишь прислушаться. Второго пилота аэробуса А320 никто не услышал на земле. И он полетел в небо.

 

Об авторе

Евгений Вирячев, лауреат Всероссийского конкурса «Учитель года России-2007», преподаватель-организатор ОБЖ, учитель физкультуры школы №7, Вологда