Наша власть очень долго не знала, что ей делать с Александром Солженицыным. Ястребы в Кремле, а к таковым относились шеф Комитета госбезопасности Юрий Андропов, председатель правительства Алексей Косыгин и новый лидер профсоюзов Александр Шелепин, требовали принятия по отношению к писателю самых крутых мер. Но им противостоял давний любимец Брежнева - министр внутренних дел Николай Щелоков.
В начале 1971 года главный милиционер страны представил в ЦК партии довольно-таки объемную записку об опальном писателе.
«Солженицын, - утверждал он, - стал крупной фигурой в идеологической борьбе. Это реальность, с которой нельзя не считаться. Ни замолчать, ни обойти этот факт нельзя».
Второе, на что обращал внимание министр, - крупный талант Солженицына.
Щелоков предостерегал партаппарат и правительство от повторения прошлых ошибок, когда за яркие книги художников исключали из Союза писателей.
«Проблему Солженицына, - подчеркивал министр, - создали неумные администраторы в литературе». Он предлагал отказаться от практики публичных порок оступившихся деятелей культуры, призвав власть душить неоднозначных гениев в своих крепких объятиях.
Щелоков писал:
«7. Через некоторое время из мест лишения свободы выходят Даниэль и Синявский. С выходом на свободу интерес к ним всех антисоветских элементов, бесспорно, повысится. Эти подонки станут мучениками за идею, и такими мучениками мы их сделали сами. И в данном случае было немало средств обезвредить этих людей, не прибегая к крайностям. Проблема Синявского и Даниэля не снята, а усугублена. Не надо таким образом усугублять проблему и с Солженицыным».
Министр внутренних дел предлагал, во-первых, не препятствовать Солженицыну в выезде за границу для получения Нобелевской премии и, во-вторых, ни в коем случае не ставить вопрос о лишении писателя советского гражданства.
«Надо повести работу в том направлении, - писал Щелоков, - чтобы Солженицын вел достойно себя за границей. Надо добиться того, чтобы Солженицын выступил с таким тезисом: «У меня нет никаких расхождений с советской властью. У меня нет никаких расхождений с партией. Я советский писатель. Я горжусь тем, что происходит в стране. У меня расхождения с моими литературными коллегами».
Судя по всему, Щелокова отчасти был готов поддержать, хотя и с некоторыми оговорками, главный партийный идеолог Михаил Суслов. Возможное сопротивление Андропова его сильно не беспокоило. В конце концов КГБ уже давно работал под партийным надзором и контролем, и открыто саботировать поручения ЦК Андропов никогда бы не решился. Куда больше Суслова волновало другое - возможное вмешательство Косыгина, который не раз публично предлагал отправить Солженицына туда, куда даже Макар телят не гонял. А как укротить председателя правительства, никто не знал.
Воспользовавшись разногласиями в Кремле, Лубянка организовала против Солженицына новую провокацию. Летом 1973 года почти точь-в-точь повторились события осени 1965 года. Только тогда чекисты нагрянули к физику Вениамину Теушу, изъяв у пожилого ученого все хранившиеся у него бумаги писателя, а теперь они пришли к другой добровольной помощнице художника - машинистке Елизавете Воронянской, которая только что вернулась с отдыха из Крыма. У нее искусствоведы в штатском выведали место хранения одного из экземпляров рукописи «Архипелаг ГУЛАГ».
«Она (Воронянская. - В.О.), - рассказывала внучка детского классика Корнея Чуковского Елена Чуковская, - была человеком восторженным, экзальтированным, очень немолодым, ей было уже за 70. Она тяжело болела, с трудом ходила, жила одна в коммунальной квартире в Ленинграде, на Литовке, в каком-то достоевском темном доме. Там у нее была комната рядом с кухней.
По возвращении из Крыма она сразу была арестована и увезена на допрос. Пять дней подряд ее допрашивали. Она назвала место, где хранится не сожженная ею рукопись «Архипелага». Вернулась домой и повесилась. Я узнала об этом 30 августа 1973 года. Профессор Эткинд, который был на ее очень странных похоронах, прилетел на следующий день с печальным известием в Москву. А за день до этого о конфискации «Архипелага» узнал по цепочке Лев Копелев, находившийся тогда в Ленинграде, и сообщил об этом мне через своих родных. С этим известием я поехала на дачу к Солженицыну.
Для него случившееся было потрясением. В ближайшие дни, после того как он обо всем узнал, он сделал распоряжение в западное хранение опубликовать «Архипелаг». Фотопленка давно лежала у надежных людей за границей. Через 3 месяца, в конце декабря 1973 года, в Париже, в издательстве «ИМКА-Пресс», вышел первый том книги, и начался чудовищный скандал» (РГАЛИ, ф. 3401, оп. 1, д. 35, л. 21).
Забегая вперед, скажу, что вскоре после высылки на Запад к Солженицыну обратился Уолтер Кронкайт из компании «Коламбия Бродкастинг систем». 17 июня 1974 года он прямо спросил у писателя: «Кем была эта Воронянская?»
«Воронянская? - переспросил Солженицын. - Скромная женщина, просто служащая, она мне помогала как машинистка. Как нашли? В таких случаях, знаете, в тоталитарной стране, у нас, и всегда это первый вопрос: откуда узнала ГБ? Уже много лет она со мной не работала, считалось, что она ничего не хранит, не было переписки, не было работы. Кто ее знал? Ее знали всего «раз-два и обчелся», как говорят в России. Раз-два и обчелся. Хорошо знала ее моя бывшая жена Решетовская. Не знала свежего ничего, за последние 6 лет свежих событий, а старые события знала, и старых, близких людей, по прежнему времени. Но когда она прямо говорила мне, писала и через других передавала, что «будет мне мстить», я все же думал - мстить мне, но не над этой книгой, не над памятью погибших. Я скорее думал так: последние годы гебисты из АПН близки с ней, беседуют, конечно, очень расспрашивают, и она, может быть, не удерживается от обильных рассказов о прошлом, показывает фотографии, называет имена. Так Воронянская и была взята. В тот день, как я узнал, что «Архипелаг» взяли, я в тот же день дал распоряжение на Запад печатать книгу, в тот же день, дальше уже было ждать нельзя. Но, что бы госбезопасность не слышала об этой вещи раньше, она не могла представить себе силы этой книги. Когда же гебисты взяли экземпляр «Архипелага» и стали читать, или там, власти, у них руки должны были загореться! Они должны были сотрястись: такой силы книги они не ожидали ни по каким предварительным рассказам Решетовской. И вот три недели прошло, как я дал команду печатать «Архипелаг», Решетовская звонит мне и взволнованным голосом зовет меня на встречу. Мы встречаемся на Казанском вокзале. И она открыто от имени госбезопасности предлагает мне встретиться с важным лицом и поговорить, с важным лицом из госбезопасности. Я отказываюсь. Тогда от их имени она предлагает готовую сделку: «Ты должен сделать публичное заявление, что ты 20 лет не будешь печатать «Архипелага», 20 лет. И за это тебе сейчас напечатают «Раковый корпус». Вот когда они спохватились! Когда «Архипелаг» уже был у них в руках, они поняли, что, может быть, надо было печатать «Раковый корпус». Но что теперь? Пугать меня? Они знали, что бесполезно. Значит, оставалось обмануть меня, вступить в переговоры. Через кого? Не найдешь, общих знакомых у нас с ними нет, только Решетовская. Очень была опасная встреча, если б через нее они поняли, что решение уже принято, книга уже набирается, они не остановились бы ни перед чем. Надо было обязательно выиграть 3 месяца, обмануть, усыпить ГБ на 3 месяца. И я сказал: «А я и не собираюсь печатать «Архипелаг», если не тронут моих 227 свидетелей». Она ответила уверенно: «Этих не тронут, а вот тех, кто помогал…» И пошла передавать мой ответ. Это была наша последняя встреча. Вот «тех, кто помогал», как она говорит, близких людей прежнего времени, знает только одна она. Я очень напряженно сейчас слежу за судьбой этих людей: что будет с ними в Советском Союзе?» ­(РГАЛИ, ф. 3202, оп. 1, д. 60, л. 111-112).
Но что интересно. Этот фрагмент своего интервью американцам Солженицын в середине 90‑х годов почему-то в ярославский трехтомник своей публицистики не включил.
Окончательно судьба Солженицына решалась 7 января 1974 года на заседании Политбюро ЦК КПСС, которое провел лично Брежнев. Предваряя вопрос о писателе, руководитель страны отметил:
«Во Франции и США, по сообщениям наших представительств за рубежом и иностранной печати, выходит новое сочинение Солженицына - «Архипелаг ГУЛАГ». Мне говорил тов. Суслов, что Секретариат принял решение о развертывании в нашей печати работы по разоблачению писаний Солженицына и буржуазной пропаганды в связи с выходом этой книги. Пока что этой книги еще никто не читал, но содержание ее уже известно. Это грубый антисоветский пасквиль. Нам нужно в связи с этим сегодня посоветоваться, как нам поступить дальше. По нашим законам мы имеем все основания посадить Солженицына в тюрьму, ибо он посягнул на самое святое - на Ленина, на наш советский строй, на советскую власть, на все, что дорого нам.
В свое время мы посадили в тюрьму Якира, Литвинова и других, осудили их, и затем все кончилось. За рубеж уехали Кузнецов, Аллилуева и другие. Вначале пошумели, а затем все было забыто. А этот хулиганствующий элемент Солженицын разгулялся. На все он помахивает, ни с чем не считается. Как нам поступить с ним? Если мы применим сейчас в отношении его санкции, то будет ли это нам выгодно, как использует против нас это буржуазная пропаганда? Я ставлю этот вопрос в порядке обсуждения. Хочу просто, чтобы мы обменялись мнениями, посоветовались и выработали правильное решение».
Крайнюю агрессивность на Политбюро проявил Андропов. Он стоял на том, что Солженицына следовало как можно скорее выдворить из страны, не спрашивая на то его согласие, в административном порядке. Такого же мнения изначально придерживался и Косыгин. За это выступали также Громыко и Устинов. А главное - с Андроповым во многом готов был солидаризироваться третий человек в партии - Кириленко.
Но это не входило в планы Суслова. Лавируя, главный партийный идеолог дал понять, что не стоило бы с Солженицыным спешить. Довод его был такой: сначала надо провести пропагандистскую работу и объяснить народу, что к чему.
«Вопрос времени, - заявил Суслов, - как поступить с Солженицыным: то ли его выдворить из страны, то ли судить по нашим советским законам - это надо сделать. Для того чтобы осуществить ту или иную меру в отношении Солженицына, надо подготовить наш народ, а это мы должны сделать путем развертывания широкой пропаганды. Мы правильно поступили с Сахаровым, когда провели соответствующую пропагандистскую работу. По существу, больше нет уже злобных писем относительно Сахарова. Миллионы советских людей слушают радио, слушают передачи об этих новых сочинениях. Все это воздействует на народ.
Надо нам выступить с рядом статей и разоблачить Солженицына. Это обязательно надо сделать.
По решению, принятому Секретариатом, имеется в виду опубликовать одну-две статьи в «Правде», в «Литературной газете». Народ будет знать об этой книге Солженицына. Конечно, не надо развертывать кампании вокруг этого, а несколько статей напечатать».
К позиции Суслова склонялись, хотя и с некоторыми оговорками, такие секретари, как Петр Демичев (он отвечал за пропаганду), Константин Катушев, курировавший в партаппарате связи с социалистическими странами, и главный партийный кадровик Иван Капитонов.
«Я думаю, - заявил Капитонов, - что мы во всяком случае своей силы этим не покажем. Мы пока что идеологически его не развенчали и народу, по существу, о Солженицыне ничего не сказали. А это надо сделать. Нужно прежде всего начать работу по разоблачению Солженицына, вывернуть его на­изнанку, и тогда любая административная мера будет понятна нашему народу».
Тут еще Катушев предупредил, что переговоры с Западом о выдворении Солженицына могут занять четыре месяца.
Однако кремлевские ястребы прислушиваться к сторонникам умеренных мер не пожелали. Формальный советский президент Николай Подгорный (он официально занимал ритуальный пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР) прямо говорил о необходимости организации над Солженицыным суда.
«Солженицын, - заявил он, - ведет активную антисоветскую работу. В свое время менее опасных врагов, чем Солженицын, мы высылали из страны или судили, а к Солженицыну пока мы подойти не можем, все ищем подхода. Последняя книга Солженицына не дает никаких оснований для снисхождения к нему.
Надо, чтобы эта мера, конечно, не повредила проведению других акций. У Солженицына есть немало последователей, но проходить мимо его действий нам нельзя.
Я считаю, что любую нашу акцию народ поддержит. Статьи в газетах нужно опубликовать, но очень аргументированные и убедительные. Сейчас о нем многое знают и о последней книге тоже уже знают. Ведут передачи «Голос Америки», «Свободная Европа» и другие радиостанции. И у нас, и за рубежом ждут, какие же меры примет Советское правительство к Солженицыну. Он, конечно, не боится и полагает, что к нему никаких мер не будет принято.
Я считаю, что, даже несмотря на общеевропейское совещание, нам нельзя отступать от того, чтобы не применять мер по отношению к Солженицыну. И даже независимо от того, что происходит общеевропейское совещание, надо провести меру суда над Солженицыным, и пусть знают, что мы проводим в этом отношении принципиальную политику. Мы не даем никакой пощады врагам.
Я считаю, что мы нанесем большой ущерб нашему общему делу, если не предпримем мер к Солженицыну, даже несмотря на то что за рубежом поднимется шум. Будут, конечно, всякие разговоры, но интересы нашего народа, интересы Советского государства, нашей партии нам превыше всего. Если мы не предпримем этих решительных мер, то нас спросят, почему мы таких мер не предпринимаем.
Я хочу высказаться за то, чтобы провести над Солженицыным суд. Если мы его вышлем, то этим покажем свою слабость. Нам нужно подготовиться к суду, разоблачить Солженицына в печати, завести на него дело, провести следствие и передать через прокуратуру дело в суд».
Осторожный заместитель Косыгина Дмитрий Полянский поинтересовался, можно ли до суда подвергать Солженицына аресту. Андропов уверил, что можно, якобы это подтвердил ему генпрокурор страны Руденко.
Спор в Политбюро возник по другому вопросу: что для власти было бы предпочтительнее - судить Солженицына или выслать на Запад? В этом плане стоит процитировать речь Шелепина.
«Когда мы три месяца назад собирались у тов. Косыгина, - заявил бывший шеф КГБ, удаленный Брежневым на профсоюзы, - и обсуждали вопрос о мерах, которые должны приниматься по отношению к Солженицыну, то при­шли к выводу, что административных мер принимать не следует. И тогда это было правильно. Теперь сложилась другая ситуация. Солженицын пошел открыто против советской власти, Советского государства. И сейчас нам, я считаю, выгодно до окончания европейского совещания решить вопрос с Солженицыным. Это покажет нашу последовательную принципиальность. Если мы проведем эту акцию после европейского совещания, то нас обвинят, что мы на самом совещании были неискренними, когда принимали решение, что уже начинаем нарушать эти решения и т. д. У нас чистая и правильная линия. Мы не позволим никому нарушать наши советские законы. Высылка его за границу, по-моему, эта мера не является подходящей. По-моему, не следует впутывать иностранные государства в это дело. У нас есть органы правосудия, и пусть они начинают расследование, а затем и судебный процесс».
Решающее слово, понятно, оставалось за Брежневым. Но если в начале заседания Политбюро советский вождь еще колебался, стоило ли принимать самые жесткие меры, то в процессе дискуссии он стал склоняться к позиции Андропова, придя к выводу, что суд над писателем, видимо, неизбежен.
Под конец заседания Политбюро было принято следующее постановление:
«1. За злостную антисоветскую деятельность, выразившуюся в передаче в зарубежные издательства и информационные агентства рукописей книг, писем, интервью, содержащих клевету на советский строй, Советский Союз, Коммунистическую партию Советского Союза и их внешнюю и внутреннюю политику, оскверняющих светлую память В.И.Ленина и других деятелей КПСС Советского государства, жертв Великой Отечественной войны и немецко-фашистской оккупации, оправдывающих действия как внутренних, так и зарубежных контрреволюционных и враждебных советскому строю элементов и групп, а также за грубое нарушение правил печатания своих литературных произведений в зарубежных издательствах, установленных Всемирной (Женевской) конвенцией об авторском праве, Солженицына А.И. привлечь к судебной ответственности.
2. Поручить т.т. Андропову Ю.В. и Руденко Р.А. определить порядок и процедуру проведения следствия и судебного процесса над Солженицыным А.И. в соответствии с обменом мнениями на Политбюро и свои предложения по этому вопросу представить в ЦК КПСС.
О ходе следствия и судебного процесса информировать ЦК КПСС в оперативном порядке.
3. Поручить т.т. Андропову, Демичеву и Катушеву подготовить информацию для первых секретарей ЦК Коммунистических и рабочих партий социалистических и некоторых капиталистических стран о наших мерах, предпринимаемых в отношении Солженицына с учетом состоявшегося на Политбюро обмена мнениями, и представить ее в ЦК КПСС.
4. Поручить Секретариату ЦК определить срок направления этой информации братским партиям».
12 февраля 1974 года Кремль принял окончательное решение и санкционировал арест Солженицына. Слухи об этом быстро просочились наружу.
В фонде дочери Корнея Чуковского Лидии Чуковской, хранящемся в РГАЛИ, отложились машинописные копии заявлений известного математика Игоря Шафаревича. Первое было написано в ночь на 13 февраля и так и называлось - «Арест Солженицына».
«Истекают, - писал ученый, - последние часы, отпущенные нашему государству на проверку: способно ли оно на политику мира - с Правдой. Есть ли у него другой ответ, кроме насилия и жестокости, - не на взрыв и убийство премьера, не на убийство судьи, даже не на демонстрации - а на правду, сказанную великим писателем.
Это испытание и всего мира. Заседали в общих комиссиях и слушали речи Вышинского (какая несправедливость к Эйхману!), любезно встречали министра здравоохранения (не в насмешку ли так названного?), санкционировавшего заточение неугодно мыслящих в сумасшедшие дома… Неужели не хватит мужества остановиться на этом пути?
Но больше всех это проверка для нас, соотечественников Солженицына. Некогда Иосиф Виссарионович Сталин назвал нас «винтиками» и любовно поднял тост за здоровье «винтиков». Истекает время убедиться: может быть, Мудрый Вождь был и прав, выше винтиков нас назвать и нельзя, была бы только хорошая смазка - и будем вертеться в нужном направлении, вплоть до износа» (РГАЛИ, ф. 3390, оп. 1, д. 966, л. 1).
Второе заявление Шафаревича появилось под вечер 13 февраля 1974 года. Оно называлось «Изгнание А.И.Солженицына».
«В России, - подчеркнул ученый, - литература никогда не была развлечением, имела цель более высокую даже, чем нравственное совершенствование, - это был орган народной души, помогавший отличить правду от лжи, выразить смутные импульсы совести народа. Ранить литературу - значит поставить под смертельную угрозу духовную жизнь народа.
А по ней сыплются удар за ударом, уже которое десятилетие: от расстрела Гумилева до депортации Солженицына. И мы молчим и рождаем детей, которых воспитываем, чтобы и они молчали.
Пора ужаснуться и опомниться! В какой стране будет жить нынешняя молодежь, какую родину станут любить наши дети, если мы с равнодушным молчанием будем глядеть, как отрывают от тела России чудом ей данного и сохраненного великого писателя? А может, и молчать не будем: единодушно осудим его на собраниях и пойдем домой смотреть телевизоры?» (РГАЛИ, ф. 3390, оп. 1, д. 966, л. 1.)
За арестом последовала высылка Солженицына в Западную Германию.
Позже на Запад выехала и новая жена писателя Наталья Дмитриевна. 27 марта 1974 года она сделала заявление, одна из копий которого хранится теперь в РГАЛИ в фонде Л.К.Чуковской.
«Александр Исаевич Солженицын, - сообщила супруга писателя, - выслан из страны. Выслан силой, безсудно, вероломно. Русский писатель, главной болью которого была и будет судьба России, обречен жить в изгнании.
Многие годы стремились оборвать его связь с соотечественниками. Но газетная брань, и закулисная клевета, и грязные анонимные угрозы бессильны были исказить и приглушить его голос, всегда обращенный к этой земле, к ее народу. Наконец, поняли, что добровольно Солженицын никогда не оставит России. Тогда решились: арест, конвой, принудительный увоз.
Можно разлучить русского писателя с родной землей, но пресечь его духовную связь с ней, но отнять у России Солженицына - такой власти и силы нет ни у кого. И пусть сейчас здесь запалили костры из его книг, их жизнь на родине неистребима, как неистребима любовь Солженицына к России.
Мое место - рядом с ним. Но уезжать мучительно больно.
Больно расставаться с Россией.
Больно, что на жизнь без родины обречены наши дети.
Больно и трудно оставлять друзей, не защищенных мировой известностью от мстительной власти.
Вынести эту боль дает только вера - мы вернемся. Не знаю, когда и как, но верю твердо. Верю потому, что на моих глазах к России, казалось, уже погребенной и забывшей себя, начали возвращаться живое дыхание и память.
Еще недавно преследуемого человека окружало поле страха и неприязни. И вот вновь пробивается и крепнет подлинно-русское чувство - сострадание, не к единомышленнику только, а просто к гонимому, травимому, неправедно осужденному. И часто не обеспеченные, а те, кто сами едва сводят концы с концами, отрывая от себя и своих детей, помогают детям политзаключенных или терпящих за веру.
На наших глазах совершается чудо. Поруганная, оплеванная, затоптанная вера не умерла в России, но с каждым днем неодолимей влечет к себе новые и новые души. Люди ждут и ищут истины. Молодые по крупицам собирают драгоценное духовное наследие, приговоренное к забвению. Для новых поколений исторический опыт не прошел даром.
В этом чуде - наше будущее, в нем - основание надежды.
Не мне судить о сроках, но мы вернемся. И детей наших вырастим русскими.
И потому - мы не прощаемся ни с кем.
27 марта 1974
Наталья Солженицына» (РГАЛИ, ф. 3390, оп. 1, д. 965, л. 1).
Наталья Дмитриевна оказалась права: она и ее муж вернулись в Россию. Правда, это возвращение состоялось лишь через двадцать лет после высылки.

Вячеслав ОГРЫЗКО, литературовед, литературный критик, главный редактор «Литературной России»