- Напомню, что это часть большого проекта, реализуемого нами на протяжении почти трех десятилетий, - рассказывает Владимир Самуилович. - Он связан с особенностями социализации современного подростка. Профориентация - одна из ключевых ценностных тем в образовании, один из основных ориентиров, который актуализируется при переходе от подросткового к старшему возрасту. Но, когда мы спрашиваем детей относительно их планов на будущее, мы можем попасть впросак, ибо вопрос задан в отрыве от социокультурной ситуации в стране и самих потребностей ребят в том или ином возрасте. И при проведении исследования важно понимать актуальность ситуации для возраста, с одной стороны, и актуальность контекстов, в которых живет ребенок. Это очень важное положение социологии.
- То есть вопрос должен быть задан с уточнениями или с поправкой на возраст?
- И то, и другое, и третье. Если я спрашиваю пятиклассника, кем он хочет быть, он назовет много чего, исходя из романтических представлений о профессиях. Но, когда приближаемся к конкретному выбору, к 11‑му классу, он начинает соотносить свои желания со своими возможностями, ситуацией в семье, стране, с оценкой перспектив и т. д. Подросток начинает рассматривать тему в контексте конкретной реальности, ресурсов, соотносит с перспективой успеха. Во главу угла становятся ценности, кто куда и к чему стремится, каковы у него идеалы, в том числе профессиональные.
Когда детей спрашивают, кем бы они хотели быть, они называют социально престижные роли - те, которые пользуются наибольшей популярностью в данный момент. Получается пирамида социальной иерархии профессий. В разных культурах и в разное время она разная. В одни годы все хотели стать космонавтами, в другие - военными, в третьи - актерами кино. Однако потребность в кинозвездах у нас очень маленькая, а значит, иерархия профессий перевернута. Обществу гораздо больше нужны слесари и сварщики, а наши дети хотят стать поп-звездами и банкирами.
- О несоответствии наших желаний и наших возможностей писали во все времена.
- Но феномен перевернутой пирамиды начали изучать сравнительно недавно. В конце 60‑х новосибирские социологи провели среди юношей и девушек 17‑18 лет два опроса - один весной, перед выпускными экзаменами, другой осенью, в ноябре. Спрашивали сначала о планах на будущее, кто куда хочет поступать, а потом о настоящем, насколько им удалось задуманное. И оказалось, что дети из семей с высоким социальным статусом (руководители, начальники) почти все реализовали задуманное. А вот у остальных (рабочие, служащие) все получилось далеко не так удачно. Тогда это исследование взорвало общество, ибо оно наглядно демонстрировало наличие социального неравенства, с чем в Советском Союзе всегда боролись, по крайней мере, на словах. А ведь социальное неравенство не только никуда не делось, но и, наоборот, сегодня оно стало ярко выраженным.
- Но если, Владимир Самуилович, это было и тогда, и есть сейчас, причем не только у нас, но и во всем мире, может быть, социальное неравенство - данность, которую нужно просто принять?
- Если мы говорим о правах каждого человека на образование, необходимо предусмотреть некие социальные лифты, которые бы позволили обеспечить доступ слабых социальных страт и групп к обучению в вузах и получению профессии. Подобные лифты пытались создавать в самые разные времена. Однако насколько эта система работает, насколько она демократична - вопрос сложный. Вроде бы декларируется одно: не важно, из какой ты семьи, потому что школа учит всех одинаково хорошо, помогает сформировать у всех стремление к успешности, внушает, что если ты усердно учишься, то у тебя большое будущее. Но данные, увы, показывают другое! Оказывается, успеваемость сильно зависит от социального статуса семьи, и дети из семей рабочих и крестьян в школе успевают хуже, чем дети интеллигентов.
Дальше интереснее! «Собираюсь продолжить образование, поступить в вуз» - таковы планы у 55% учеников 7‑11‑х классов. Причем у девочек это желание выражено сильнее, чем у мальчиков (60,5% против 51,0%). Это в среднем. Зато если опросить отдельно школьников разного возраста, получается, что в 7‑м классе планируют поступать в вуз по окончании обучения 37,5%, в 9‑м - 43,5%, а в 11‑м - 84,3%. Колледж или техникум выбрали своей целью 32,7% семиклассников, 43,0% девятиклас­сников и 7,9% одиннадцатиклас­сников.
- То есть с возрастом ориентированность детей на поступление в вуз растет?
- Да, причем это подтверждают и другие соцопросы, которые мы проводили раньше. Однако здесь мы решили выяснить, насколько связан выбор образовательных приоритетов не только с успеваемостью, но и с социальным статусом в коллективе. Оказалось, что среди выпускников 11‑х классов работать собираются 4,4% ребят с низкой успеваемостью и 2,2% с высокой. Из «двоечников» в вузе хотят учиться 37,3% детей, из «отличников» - 76,4%. Первые выбирают колледж и техникум в 43,1% случаев, вторые - в 14,1% случаев. Казалось бы, все закономерно. Но посмотрите, что дальше: если школьник чувствует себя в классе лидером, он будет стремиться пойти после школы работать в 6,9%, а учиться в вузе - в 61,8% случаев, зато если ощущает себя одиноким, то работа для него в приоритете в 4,5%, а высшее образование - в 41,1% случаев. А вот колледж является целью для 23,6% лидеров и для 32,5% одиноких.
- Значит, лидерство коррелирует со стремлением получить высшее образование?
- Лидерство, как и успеваемость, связано с осознанием ценности знаний и стремлением к росту и развитию. И тут довольно показательны вот какие цифры. Например, в 7‑м классе лидерский статус принадлежит преимущественно детям с низкой успеваемостью. Он достается им в 50,0% случаев против 41,7% у ребят с высокой успеваемостью. Однако уже в 9‑м классе ситуация в корне меняется. «Отличники» становятся лидерами в 48,8% случаев, «двоечники» - в 29,9%. И эта пропорция сохраняется практически неизменной вплоть до 11‑го класса (49,0% и 26,9%).
- Получается, дети в какой-то момент понимают, что, чем ты лучше учишься, тем больше у тебя шансов получить то, к чему стремишься, особенно если стремишься к высокой цели поступления в университет?
- Примерно так. И надо признаться, что старшая школа, как ни крути, ориентирована на подготовку к поступлению в вуз. Да, мы все время декларируем, что задача школы - дать прочные знания, которые пригодятся каждому человеку в жизни, что она не должна всех готовить непременно в институт, это не ее задача. Тем не менее выходит, что на самом деле она именно этим и занимается, более того, именно этого от нее и ждут! А формирование всесторонне развитой личности - это вторично, как получится.
Обратите внимание вот еще на какой момент. В вуз хотят поступить 37,3% ребят со слабой успеваемостью и 76,4% с высокой. О чем это говорит? О том, что как минимум треть школьников, которые учатся плохо, несмотря на это, все равно в качестве своего приоритета рассматривают именно высшую школу. Может быть, они считают, что их школьные оценки ничего не значат для поступления?
- Возможно, у них есть масса примеров для подражания: дядя Вася плохо учился в школе, но поступил в хороший вуз и теперь уважаемый инженер, а тетя Маша всю жизнь была двоечницей, но поступила на внебюджетное отделение, теперь главный бухгалтер, имеет свои дом и машину. Пожалуй, ценность знаний и успеваемости здесь конкурирует с ценностью финансовых возможностей.
- Возможно, это еще и потому, что дети не доверяют школьным учителям, делая ставку на репетиторов. Знания, которые дает школа «забесплатно», и знания, которые дает частный педагог, имеют разный вес. Мы обсуждали этот сюжет, и он мне кажется важным. Установка на ЕГЭ - это ставка на ограниченность ресурсов, потому что ЕГЭ важен для тех, кто хочет поступить на бюджет, зато, если у тебя есть деньги, можно учиться в том же вузе и с низкими баллами. Но ведь все эти проблемы надо обсуждать! Только обсуждая их, мы выходим на реальную социальную ткань образования. И получается, что существует очень много нюансов, которые сами по себе мизерны, но в совокупности сильно влияют на ситуацию в школе и вузе.
Вот еще один очень важный сюжет - миграционные планы. На вопрос «Хотели бы вы продолжить свое образование за рубежом?» ответили утвердительно 4,0% семиклассников, 7,8% девятиклассников и 15,4% одиннадцатиклассников. То есть среди выпускников школ почти каждый шестой хотел бы уехать учиться за границу. При этом параллельно снижается количество тех, кто об этом вообще не задумывался, - с 33,3% до 24,0%. Но, что самое интересное, доля учащихся, которые собираются получить образование в России, с возрастом практически не меняется - и в 7‑м, и в 11‑м классах она составляет 52,4%.
- Хотеть не значит уехать. К тому же не исключено, что те, кто хотел, останутся, а уедут те, кто об этом не думал.
- Тем не менее это важно знать, понимать и обсуждать. Потому что мы в последние десятилетия много говорим об утечке мозгов, сетуем на то, что страну покидают высококлассные специалисты, которые уезжают в Евросоюз или Америку в поисках лучшей доли. Но ведь проблема утечки мозгов не послевузовская, она формируется еще в школе. И важно, что те, кто чувствует себя академически успешными, чаще строят для себя траекторию дальнейшего получения образования за рубежом.
- Если человек не доволен тем, как его здесь учат, он хочет уехать туда, где учат лучше. Но если он здесь получил хорошее образование, ему начинает казаться, что теперь его с руками оторвут в других странах. Как же быть?
- Просто человек видит свою успешность именно так, причем именно на данном этапе своего развития. И если у человека есть возможность или хотя бы мечта, он может сказать об этом. То же, кстати, и у аспирантов.
- А не говорит ли это о падении престижа российского образования? Ведь если бы у нас было хорошо, наверное, никто бы отсюда не уезжал?
- Вполне возможно. Но тут очень многое зависит от образования родителей, а значит, и от их мировоззрения. Например, аспиранты, у которых родители имеют ученую степень, более часто изъявляют желание работать за рубежом. Очевидно, в их семьях чаще возникают разговоры, что здесь, в России, меньше возможности для самореализации, надо выйти на другой уровень, налаживать международные связи, работать в других странах. Возможно, в таких семьях и иностранные языки знают гораздо лучше, а значит, у детей изначально меньше барьеров для общения с иностранцами. Но если это все не учитывать, игнорировать, мы и дальше будем наблюдать процесс оттока интеллектуального потенциала за рубеж.