– Вы 7 лет у руля Мастерской. Что сегодня влияет на художественную политику театра?

– После того как ушел Петр Наумович Фоменко, главным для меня было помочь реализоваться тому гигантскому творческому потенциалу, который заключен во всех членах нашей команды. Первые шаги в этом направлении сделал еще сам Фоменко. Сначала, когда решил пополнять силы театра не только институтскими выпускниками, но и набором стажерской группы. Это дополнительный отбор среди лучших выпускников. Таким образом, труппа раз в четыре года стала пополняться уникальными молодыми силами. Вторая, революционная, на мой взгляд, идея - создать программу «проб и ошибок». Петр Наумович как истинный демократ в высоком смысле этого слова позволял любому, даже самому юному, члену команды подавать творческие заявки. Иногда они принимались, иногда нет, но большая часть из них доводилась до зрителя.

Как вы знаете, Мастерская много лет существовала очень замкнуто, нам никто не был нужен. Не знаю, хорошо это или плохо, но мы прекрасно обходились собственными силами. Сейчас, мне кажется, нам необходимо небольшое переливание крови, и я очень рад, что у нас поставил спектакль Олег Глушков, начал репетировать Дмитрий Крымов. И мы будем и дальше приглашать одного-двух постановщиков со стороны.

– Вы назвали Фоменко истинным демократом. При этом знаю, что вы предлагали ему сыграть короля Лира. Так все-таки какова, на ваш взгляд, идеальная форма правления в театре?

– При Петре Наумовиче царила абсолютная монархия, но она была гиперпросвещенной. Наверное, это идеальная ситуация, но допускаю, что в каждом театре может быть по-своему.

– Во главе труппы непременно должен стоять режиссер?

– У каждого театра свой устав. Например, в молодости все мы очень уважали английский театр «Комплисите». В руководстве было человек девять и спектакли они ставили по очереди. Тогда нам казалось, что в этом есть смысл. Правда, со временем из них все-таки выделился Саймон МакБерни. В Польше, например, сейчас театры часто возглавляют театроведы. Встречаются и фантастические директора, при которых все прекрасно работает. Но мне как человеку немолодому все-таки ближе система, когда театр возглавляет режиссер.

– Судя по афише «Мастерской», вы не имеете ничего против, когда актеры переходят в режиссуру?

– Надо сказать, что если артист сделал спектакль, это еще не означает, что он перешел в режиссуру. Есть те, кто осуществил одну постановку, удовлетворил какую-то амбицию или реализовал гениальную идею, и все, успокоился. Но, например, я точно знаю, что Кирилл Пирогов, поставивший «Чайку», будет все больше и больше развиваться в этом направлении; Федор Малышев, выпустивший «Мастера и Маргариту», «Махагонию», просто зреет на глазах как режиссер; Миша Крылов, Полина Агуреева не смогут остановиться. Поэтому все опять-таки очень по-разному.

– «Мы оставляем себе пространство для экспериментов, проб и ошибок» - сказано на сайте театра. При этом в одном из интервью вы сказали, что если что и может погубить Мастерскую, так это самоедство. Как это сочетается?

– Это разные вещи. Мне кажется, Петр Наумович почти во всех своих работах задал такую высокую планку, прежде всего по замыслу, по актерскому разбору, что ей довольно сложно соответствовать. Я не вижу, кто бы сегодня на нашем театральном небосклоне смог приблизиться к уровню «Семейного счастия» или «Одной абсолютно счастливой деревни». Поэтому у нас старшая часть труппы не просто требовательна, а гипертребовательна. Но, мне кажется, в этом залог того, что мы сохранились, выстояли, что еще продолжаем что-то делать. Как только снижаешь планку требований к себе, начинаются компромиссы, и в театре становится нехорошо. Нужно быть к самому себе очень строгим судьей. Петр Наумович, когда переставал понимать, про что та или иная сцена, моментально заболевал. И пока не придумывал, не находил ответа, как это сделать, в театре не появлялся. Это был в принципе нонсенс, чтобы он пришел на репетицию неготовым.

– Существует ли дефицит режиссеров или это заблуждение критиков, что из года в год тасуется колода одних и тех же имен и сегодня нет столь выдающихся молодых режиссеров, которые со временем могли бы встать в один ряд с Фоменко, Захаровым, Туминасом, Любимовым?

– Какая-то доля истины в этом есть, но я как представитель ГИТИСа хотел бы сказать, что у нас сегодня появляется очень много толковых молодых режиссеров. Просто не у всех руководителей театров хватает терпения Табакова, который дал спокойно созреть Миндаугасу Карбаускису, Константину Богомолову… Не могу сказать, что Олег Павлович создавал для них какие-то особые условия, он им просто не мешал.

Мне кажется очень правильным то, что сейчас Сергей Женовач начал приглашать в МХТ молодых режиссеров. Конечно, ему можно инкриминировать, что это его ученики. Но, если говорить объективно, у него на сегодняшний день самая сильная мастерская в мире, оттуда выходят самые сильные режиссеры. Помимо самого Женовача там преподают Юрий Бутусов, Егор Перегудов, Екатерина Половцева, Сергей Качанов, Александр Коручеков. Каждый из них может иметь свой курс, но они работают все вместе.

– Вы много лет преподаете в ГИТИСе. Что вас к этому подтолкнуло?

– В 1982 году я окончил режиссерский факультет у Андрея Александровича Гончарова. И хотя я вырос в Театре Маяковского, у меня там с большим успехом шел дипломный спектакль «Иван-царевич», места в родном театре не было. Тогда-то мне и предложили стажировку на курсе Петра Наумовича Фоменко. Не могу сказать, что я с детства хотел стать педагогом, но затем втянулся. Знаете, как иногда говорят: «Жить надо там, где растет трава». Вот вокруг Фомы всегда росла трава. Каждый его новый выпуск становился сильнее предыдущего. И если курс, где учились Сергей Женовач и Сергей Качанов, еще можно назвать спорным, то тот, откуда вышли основоположники Мастерской, не вызывал никаких сомнений. Затем были очень сильные курсы, где учились Полина Агуреева и Томас Моцкус, Евгений Цыганов и Наталия Курдюбова. Вероятно, Петр Наумович понял, что расти дальше некуда, и ушел из ГИТИСа. И опять-таки он совершил невероятный поступок, отдав и кафедру, и курс своему, наверное, любимому ученику Сергею Женовачу, который это дело еще развил. Доказательством служит тот факт, что из первого своего курса он смог создать Студию театрального искусства.

Что касается меня, то педагогика оказалась каким-то удивительным фактором, который все время подпитывает и заставляет быть в форме. Общаясь с режиссерами, все время находишься в бойцовской стойке, потому что они никого не щадят, не жалеют, требуют, задают вопросы.

– Вы один из редких мастеров, кто не жалуется на уровень образования современных студентов.

– Не знаю, кто может жаловаться. Это вопрос, кто кого набирает. Мы в этом году с Крымовым в четвертый раз набирали совместную мастерскую, и могу сказать откровенно: количество талантливых людей зашкаливало. У нас были сложности с отбором уже на первом туре, на втором начались мучения, а на третьем - и вовсе трагедия. Надо было брать всех, кто вышел в финал. Самое неприятное в профессии педагога, когда приходится на конкурсе говорить талантливым людям «нет».

– Сегодня растет количество женщин в кинорежиссуре. На театре их тоже становится больше?

– Из тех, кто поступал в этом году на режиссуру драматического театра процентов 85 были женщины. Мне кажется, я последний человек в ГИТИСе, кто отказывался принимать девушек на режиссерское отделение, но в этом году я сдался. Конечно, я попытался «отстрелить» всех, кого было возможно, но они меня победили.

– Кстати, а почему не хотели принимать девушек на курс?

– Мне почему-то казалось, что для женщины это слишком тяжело, она непременно влюбится, захочет родить ребенка.

– А с чем вы связываете такой большой процент девушек среди абитуриентов?

– Театр – это материально небогатая профессия. Никаких богатств и дивидендов он не приносит. Он просто прекрасен сам по себе как вид человеческой деятельности и познания мира, познания себя в этом мире. В театре много вопросов, которые можно решать всю жизнь, и так и не найти ответов. Ведь не зря «Гамлет» самая хитрая пьеса, к которой все рвутся и стремятся. Мне кажется, что только люди до безумия влюбленные в этот процесс могут заниматься театром.

– Вы много лет преподаете с Дмитрием Крымовым на одном курсе в ГИТИСе, почему только сейчас решили пригласить его в театр?

– Я все время его приглашал, но пока он работал в Школе драматического искусства, то постоянно выпускал спектакли. Но, как только он оттуда ушел, что, на мой взгляд, трагедия для всего нашего театра, я тут же пригласил его к нам. К сожалению, мы не успели раньше МХАТа и Театра Наций, но не позвать Крымова было бы глупо. Это абсолютно отдельная планета нашей театральной галактики. Он ни разу, по-моему, не повторился. Дмитрий Анатольевич невероятный выдумщик.

Рабочее название спектакля «Репетиция оперы «Дон Джованни». Это не совсем опера, а скорее игра в оперу. Команда мощнейшая. Сценограф – Мария Трегубова, композитор – Кузьма Бодров. Всего в спектакле занято 24 человека.

Крымов применяет редкую для нас систему репетиций:15 дней в ноябре, 15 – в январе, 30 – в апреле. Премьера назначена на 15 сентября 2020. Для первой репетиции он так много всего заказал и приготовил – взрывпакеты, ружья, синхронный перевод – что меня одолевало желание прийти и посмотреть или включить трансляцию. Для меня это первый признак, что готовится нечто невероятное. Удержался только из этических соображений. Все мы с трепетом ждем, чем все это закончится.

– Вы сами в этом сезоне обратились к «Седьмому подвигу Геракла» Михаила Рощина. Почему?

– У меня к Рощину особая любовь. Я был лично с ним знаком. Это был удивительный человек. В моих воспоминаниях он остался очень благородным и внешне, и внутренне. Он один из немногих драматургов, кто не трясся над своим текстом. Ему было интересно, какой из этого театр получится. Я дал себе слово, что в моей жизни будет три Рощина. Сначала я поставил «Роковую ошибку», затем «Перламутровую Зинаиду», которая в ГИТИСе шла под названием «Все время на морозе». К «Подвигу Геракла» не раз мысленно возвращался. Не знаю, что получится из нашего «Подвига», но азарт в репетициях присутствует.

– Наше время - время подвигов?

– Мне кажется, что подвигом сегодня является наша каждодневная жизнь, потому что мы сталкиваемся с множеством проблем. Все постоянно интенсифицируется. И если раньше проблемы рождались редко, то сегодня они возникают буквально каждую секунду. К тому же страна наша огромна и живет очень по-разному. В основу организации жизни должна быть положена правда.

Мне кажется, что если мы не будем врать, то будет правильнее. Нельзя лгать в основополагающих вещах.

– А есть в обществе запрос на правду?

– Очень сомневаюсь. Если только у сравнительно небольшой части общества.

– Какова роль театра в поиске истины?

– Дело театра - осмысливать и обобщать. И прежде всего не молчать. Было бы странно, если бы во всех театрах сейчас шли только водевили, оперетты и мюзиклы. Так не может быть на Руси. Традиционно русский театр иной. Он не может существовать в зоне комфорта.

Судя по тому, какие дипломные спектакли выпускают студенты режиссерского факультета, они, конечно, очень сильно озабочены проблемой новой формы. Они склоняются к тому, что все эти ваши «вишневые сады» и «чайки» - это хорошо, вся эта ваша современная драматургия очень интересна, но ставить надо только режиссерские сценарии, как это делают Робер Лепаж, Саймон Стоун, Дмитрий Крымов, Юрий Бутусов. Главное, чтобы был свой драматургический материал. Им кажется, что в будущее возьмут именно это... И если мне, условно говоря, казалось, что идеальная формула в театре - 50% тебя, 50% Шекспира, то им хочется, чтобы театр на 100% процентов состоял из них. Не знаю, может быть, это правильно. Хотя мне кажется, что это все теория. Суровая жизнь их подправит.

– Вы как-то готовите их к выходу в суровую жизнь?

– Мы готовим, но, к сожалению, сложно повлиять на дальнейшую их жизнь. Надо сказать, что многие выпускники режиссерского факультета на полном серьезе к нам с Женовачом подходили и говорили: «А может, вернуть обязательное распределение?» Но мне больше всего нравится в наших студентах, что они не боятся уезжать из Москвы. Артисты все намертво держатся за Москву или Санкт-Петербург, а режиссеры готовы пробовать себя. Кстати, я твердо уверен, что все открытия русского театра придут не из Москвы и не из Питера. Потому что в других городах люди не так много суетятся, у них не так много соблазнов.

– Каким вам видится театр будущего?

– Думаю, он будет очень разным. Театр человеческий, когда ты можешь увидеть глаза, почувствовать дыхание, будет цениться на вес золота. Не думаю, что его будет много, но он обязательно сохранится. Но вместе с тем будут развивать лазеры, дым будет выстраивать невероятные фигуры в воздухе и так далее. А зрители будут заказывать по Интернету финал спектакля или смогут сдвигать кульминацию. Такие эксперименты уже сейчас проводятся. По-моему, это не фокус, но так будет. Сейчас уже много видов театра, я успеваю следить только за драматическим театром, но, думаю, их будет еще больше.

Фото Ларисы ГЕРАСИМЧУК