Деваться некуда - приходится и грести, и думать - не думать (это попеременно), что ты это делаешь, что тебе это очень надо. И вот в какой-то момент, когда гребешь ровно и без особого напряга, гребля вдруг становится сродни дыханию, которое не замечаешь. Будто весла у тебя от рождения, они продолжение рук, одно целое с телом, как два крыла. Они свободно и легко вспархивают над водой, кажется, еще пару взмахов, и лодка оторвется от реки, воспарит к облакам. Иногда они действительно оказываются подо мной.
Река-вода, берега-суша, облака-небо скрывают много тайн. На поверхности лишь намеки, а разгадка в глубине реки, вышине неба, таежной глуши, куда мне не добраться. И облака, и вода, и берега существуют как бы отдельно друг от друга, живут каждый своей жизнью, которую мне никогда не понять. И вдруг все меняется. Река принимает в свое лоно и небо, и берега. Они отражаются в воде, становятся доступными, пускай по-прежнему непонятными, но уже и не чужими. Мой кораблик взмывает к облакам и, пробив их толщу, скользит над ними. Птица не всегда машет крыльями - иногда ей помогает ветер, так и я в полете над отражениями с разными усилиями работаю веслами - в зависимости от течения и направления ветра.
Проходит время, и серая пелена впереди рассеивается, откуда-то из-за горизонта сквозь низкие облака (так нередко бывает на Севере) пробивается луч, а то и несколько сразу. Просвет становится шире, все больше света и жизни вокруг. Гребешь час, другой, ничего вокруг не случается, и вдруг тобой овладевают какой-то упрямый восторг, неуемное любопытство, дрожь, азарт - плывешь на край света, где до тебя никто еще не бывал, в никуда, в мир, которого нет. И ты как бы обретаешь крылья. Обретаешь второе дыхание.
Я не знаю, откуда, из каких внутренних резервов (которых, кажется, совсем не осталось) оно берется и как вдруг включается. Кстати, иногда в самое неподходящее время. Скажем, в сумерках, когда уже пора остановиться и озаботиться ночлегом. Но непыльно, свежо и прохладно, и дышится, будто только на свет появился. Какое это дыхание, второе или третье,  не важно, но вдруг возникает азартное стремление добрать упущенные днем километры. Вряд ли это стратегически правильно, однако не стоит совсем сбрасывать со счета подобные броски. Кстати, поддавшись этому порыву (а возможно, даже и запланировав его), нет смысла заботиться об устройстве ночлежного бивака - где стал, там и стан. Упал под любой куст, не тревожась особо, что под тобой и вокруг (только запахи и явная влага имеют значение), сжевал бутерброд, хлебнул чайку (если есть такая возможность), залез в спальник - и любуйся звездной россыпью, нашептывая про себя: «Где же наша звезда, может, здесь, может, там…»
Так происходит на разных дорогах и в разных широтах. И память долго хранит потом этот путешественный опыт телесного возрождения и душевного обновления. Очень похожие ситуации и в жизни. Надоело и опостылело все. Сзади - муть, все в туманной пелене, под ногами - трясина, которая засасывает все глубже, впереди - безнадега. Но вспоминаешь и речной сплав, и горную тропу, и таежные дебри, и пустынные горизонты, и себя, осиливающего и осиливающего километры. И продолжаешь тянуть лямку, чавкать по жизненному болоту. И рано или поздно появляется второе дыхание, и ты выбираешься из трясины. И проясняется даль впереди.
Есть, правда, один нюанс. Очень существенный. Второе дыхание - это очень правильно и очень здорово, это торжество твоей силы воли и упорства. Однако не менее правильно и не менее здорово (в первую очередь в смысле здоровья), перемогаясь и прилагая все усилия для достижения цели, все-таки не забывать о первом дыхании. Ведь в любую минуту оно может оборваться, превратиться в последнее издыхание еще до того, как откроется второе дыхание. И здесь тоже путешественный опыт подкидывает спасительную соломинку.
Бывает так, что все не ладится во время походного дня: и дождь, и ветер встречный, и в желудке что-то тревожно урчит, и сердце ноет, и какая-то тварь укусила. И вообще на душе тоска и безнадега. Рецептов два: или все-таки, пересиливая себя, продолжить путь в надежде, что откроется второе дыхание, или на время прервать путешествие, расслабиться и отвлечься от дороги.
Один из самых неприятных отрезков пути во время евразийского путешествия от Атлантики до Тихого океана - поволжская степь без конца и края. Выгоревшие дали. Застиранное до белизны небо. Зной. Нет сил крутить педали. Но что еще хуже, нет и желания этого делать. Еле-еле дотянул до придорожной кафешки-«заезжки» с прудиком на задворках, обсаженным ивами. В их тени я и расположился. Место приглянулось сразу, и как-то одномоментно решилось: остаюсь до вечера. Он подкрался незаметно, и я, соблазнившись банькой, которую предложил хозяин, задержался до утра. Новый день - та же степь и та же знойная дорога. Но от вчерашней усталости и уныния не осталось и следа. Я бодро накручивал километры, каждой клеточкой ощущая, как сокращается путь к далекому океану.
Через месяц под Читой я встретил двух автостопщиков: один почти земляк, из Одессы, другой - москвич, добирается до Индии. Так вот более опытный бродяга, одессит, сказал: «Если нет настроения, то лучше не стопить. Не остановят. Приляг под кустиком - отдохни, чайку попей». Наверное, и в жизни так. Запыхался - не ломись дальше, не насилуй легкие - остановись, переведи дыхание. Если не идет дело, если чувствуешь, что вдруг пропала тяга к нему, так, может, не стоит через колено, с надрывом и зубовным скрежетом, может, лучше на время отложить затеянное, заняться чем-нибудь другим? Делу время, потехе час.
…Свежее утро. Дали ясны и безмятежны. Бело-голубые горы вдалеке, как очень короткий и быстрый путь к мечте. Птичьи голоса в придорожных кустах, как напевы сирен. И вдруг сразу за поворотом дорога взметнулась круто вверх. И все исчезло. Внимание только на дорогу: тягун есть тягун - пошла тяжелая, потная работа. С одной стороны, вроде бы разминка - нормально, с другой - еще толком не пришел в себя после ночи, да и насладиться свежими пейзажами хочется, не мешало бы их и в памяти задержать.
И я решаюсь: соскакиваю с велосипеда и иду пешком. Хоть и в горку, но без натуги, с чувством и толком. И в теле бодрость, и на душе покойно, и ворох мыслей всяких, которые я тут же на обочине заношу в путевой дневник. Наверное, и так иногда надо поступать. Без надрыва, телесных и душевных терзаний, без обреченного, какого-то даже жертвенного принятия, непосильного. Как в связи с этим (и с этим тоже!) не вспомнить эпикурейцев: трудное не нужно, а нужное не трудно.
Очередной, крутой, безнадежно уходящий в небеса подъем я пусть без удовольствия, однако с вполне осознанным напрягом и сладострастным упрямством преодолеваю в седле: для моих еще далеко не дряблых мышц и азарта, что теплится в душе, крайне необходимы эти сверхусилия, эта трудность, во время которой, я уверен, откроется второе дыхание. Однако при этом и первое никуда не денется, сохранит свою силу.