​Окончание. Начало в №34, 35, 37, 40, 41, 42, 43, 44, 45

«Хотелось везде ухватить кусочек радости» - в этих словах писателя ключ к пониманию повести об Альке. Напомню, что в 1956 году Виктор Розов написал пьесу с выразительным названием «В поисках радости», я хорошо помню, как воспринимала юная аудитория Центрального детского театра спектакль, поставленный Анатолием Эфросом по этой пьесе с юным Олегом Табаковым в главной роли.
Я думаю, что курс на индустриальное строительство жилых домов, начатый при Хрущеве, пробил привычную систему ценностей. Проявилось и стало возможным уже для миллионов стремление к своему дому, своей квартире, своей, индивидуальной, не на глазах у всех, жизни. Это было великое свершение. Хорошо помню, как я пришел домой к одному из своих учеников (как классный руководитель, я всегда посещал дома всех своих учеников и считаю, что тогда это было просто необходимо). Мама этого ученика, швея-мотористка, недавно получила на себя и сына двухкомнатную квартиру (была бы дочь, квартира бы стала однокомнатной). И вот она мне говорит: «Я все хожу, хожу по квартире и не верю, что у меня своя квартира».
Но вернемся к «Пелагее» и «Альке». Это были провидческие повести. Потом, когда после смерти писателя вышло собрание сочинений Федора Абрамова, в нем были ранние редакции этих повестей и заметки для себя, которые он делал в процессе работы над повестями. Это была настоящая художественная социология. Вот что он писал: «Алька была влюблена в жизнь»; «Пелагея была жадна до работы, до строительства жизни, а Алька жадна до удовольствий». Это «до удовольствий» сказано писателем не в укор. «Алька любит жизнь, и потому она рвется из дому. Слишком жадна была до жизни (любопытна), чтобы удовлетвориться своей деревней. За что же ее судить? Разве человек не имеет на это права? Разве он прикреплен к своему месту?» Нет, естественно, никто не осудит Альку за это. Стремление юности к радости понятно и нормально. Тут дело в другом. Писатель увидел, с его точки зрения, опасную тенденцию в нашей жизни: Алька не очень-то хочет за то, что она берет от жизни, платить полной мерой, отдавая жизнь и другим людям. Для других вообще не существует.
Вот что записал Абрамов о своей Пелагее в заметках для себя: «Самородок, загубленный жизнью… трагическая фигура. Человек, не нашедший себя. Всю жизнь вынуждена была биться из-за куска хлеба. Разве для этого была рождена? С ее-то жадностью к работе, с ее-то умением? Да, запасалась тряпками, желание выйти в люди… А разве это был ее удел? Для этого рождена?.. Пелагея - жертва, которую нельзя не пожалеть».
И понятно, почему Пелагея не хочет, чтобы Алька жила, как она. «Моя дочь не должна всю жизнь в навозе копаться». И Алька не хочет жить так, как жила ее мать. И разве она не права? Но ведь вот что получилось. Пелагея относилась к хлебу, который она пекла, как к чему-то живому. Пекла хлеб как для себя, а не для чужих людей. А Алька? «Исть захотят - слопают». «Неужели испечь хороший хлеб - это и есть та самая большая человеческая радость?»
3 марта 1971 года Абрамов записывает в дневнике: «И для меня все больше становится очевидным, что в лице Альки я нашел самый распространенный, самый массовый тип нынешней молодежи - чувственный, эгоистический, с ярко выраженными потребительскими запросами… Алька - возмездие родителям за их вынужденный аскетизм».
В этих повестях Абрамова дан не только анамнез болезни, поставлен не только диагноз ее, но дан и прогноз: идет смещение фундаментальных ценностей и ориентиров.
Естественно, всегда были и есть разные точки отсчета. Не могу не сказать о своих точках отсчета. Правда, о тех, что были за двадцать лет до времени действия повестей Абрамова. Я окончил школу в 1948 году.
Мы видели самоотверженный труд своих родителей, близких людей из взрослого своего окружения. Мы видели честный и благородный труд своих учителей, что касается меня лично, то я видел работу и тех учителей, которые преподавали, учили рядом со мной. Учителя были разные. Но подвижников среди них было немало.
После окончания института я начал работать в школе на самом краю Москвы. Рядом со школой протекала маленькая речонка. За ней начиналась Московская область. И оттуда, из деревни, тоже приходили учиться в нашу школу. И вообще школьный микрорайон поражал своими размерами: совхоз, деревня Владыкино, дома по Дмитровскому шоссе, «Опытное поле», так называлась остановка автобуса, а был там сверхсекретный завод под номером, но без названия. Добираться из дома до школы было неудобно и долго. На поезде до Петровско-Разумовского, потом долгий путь пешком. Где-то чуть в стороне от моего пути располагалось какое-то непонятное здание. Через много десятилетий я узнал, что там, в шарашке, сидел и работал зэк Солженицын.
Но в школе было одно безусловное преимущество. В старших классах девочки и мальчики учились вместе: не было много лет нигде кругом ни одного школьного здания. И девочки из женской школы, которая была в этом же доме, переходили в мужскую.
Уже в первый год моей работы в школе началось дело врачей. Было невозможно слышать то, что говорилось в вагоне поезда, и я несколько месяцев ездил в тамбуре. Но приходил в школу - ничего не чувствовалось. Как будто школа была отрезана от всего мира.
2 сентября 2012 года исполнилось 60 лет с того дня, как я вошел в школьный класс как учитель, и с того дня, когда я пришел к ученикам владыкинской школы. Мои тогдашние ученики спросили, что мне подарить в честь этой даты. Все мои «не нужно ничего» отклонялись. И тогда я попросил то, чего у меня не было: их фотографии, на которых они те, что были 60 лет назад.
Фотографии я получил. Среди них была и одна, о существовании которой я ничего не знал, хотя она была сделана в первый месяц моей работы в этой школе. Но это было и понятно: никто не знал, кто я и что я. Отношение ко мне в полной мере установилось только после первого же похода после окончания учебного года.
Несколько мальчиков из одного из двух моих классов пошли гулять в Останкинский парк. А там была скульптура «Ленин и Сталин в Горках». Кто-то сел Ленину на колени. Все остальные примостились к вождям. А Гена Монин всех сфотографировал. Фотографию распечатали, и она пошла гулять по школе. Сегодняшнему школьнику трудно понять, что такое посягательство на вождей революции могло поломать жизни всех участников этой веселой акции.
Дошла фотография и до учителя физики и секретаря партийной организации Гавриила Владимировича Гончарова. Если бы история эта просочилась и стало бы известно, как Гавриил Владимирович пытался спасти ребят, его бы стерли с лица Земли. А был он абсолютно советский и абсолютно убежденный член партии, что было доказано его фронтовой биографией. Но он, как я сейчас думаю, не колеблясь сделал выбор, опасный для себя выбор. Он умолял Гену сжечь пленку и уничтожить все фотографии. Но фотографии остались, и через шестьдесят лет я получил одну из них. Тогда же я узнал, что вскоре Гена Монин поздно вечером возвращался домой и обнаружил, что у него нет с собой ключа. Он попытался забраться на третий этаж в квартиру через окно, но сорвался и оказался в больнице. Тогда директор школы и классный руководитель дали девочке, с которой он дружил, деньги, чтобы она подкармливала Гену.
Все лучшее, что было в жизни, и все лучшее, что было в тех книгах, которые мы читали, будь то «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева, или «Тимур и его команда» Аркадия Гайдара, или «Два капитана» Вениамина Каверина, входило и в тот воздух, которым мы дышали.
Как-то мы, десятиклассники, а тогда это был выпускной класс, я и мой школьный друг, возвращались поздно вечером из театра и шли домой пешком. В Большом Комсомольском переулке нас окликнул таксист и попросил помочь его пассажиру, поднять его в квартиру. Пока мы, задыхаясь, тащили полупарализованного мужчину на пятый этаж (лифта в доме не было), он рассказал нам, что он Александр Донде, работает на радио, что он чтец, но каждый раз мучается, добираясь до радио, а потом домой. Назавтра мы собрали всех мальчиков двух выпускных классов (а учились мы в мужской школе). Составили график дежурств - кто когда едет на радио и после передачи к чтецу домой. Организовали даже в школе для Донде концерт, на который пригласили девочек из женской школы, собрав довольно много денег. Но, как часто это бывает, ближе к экзаменам энтузиазм наш стал ослабевать. А после выпускного вечера история эта остановилась.
Я вовсе не идеализирую свои школьные годы. Но мы учились у очень хороших учителей. И было в нашей жизни и это, о чем мы (точнее, те, которые остались) вспоминаем и сегодня, 70 лет спустя.
Я вышел из школы, в которой учился, с определенным и нескудным жизненным опытом. И в детстве, и в юности, и вообще во всей моей дальнейшей жизни я всегда ощущал присутствие в ней истории, которая всасывала в себя и меня самого.
В 1938 году подруга моей мамы после трех бездетных замужеств приехала из Ялты в Москву и взяла из детдома девочку Люду. В следующем году мы с мамой поехали в Ялту знакомиться с Людой. Потом им придется в 1941‑м бежать через Керченский пролив из Крыма, и они осядут в Тбилиси. Незадолго до своей смерти мать расскажет Люде, кто ее родители. Они репрессированы. Так получилось, что почти под моими окнами стоит Стена памяти жертв репрессий. А мы в начальной школе, окуная бумагу в чернила, замазывали в школьном учебнике фотографии Блюхера и Тухачевского.
22 июня 1941 года в пять часов вечера я и моя тетя узнали о том, что началась война. В поезде, который мчал нас к Черному морю, мы добирались от станции Туннельная до Анапы, а навстречу нам шла артиллерия. Я видел войну с первого ее дня. Через неделю, уже окружным путем, через Сталинград мы возвращались в Москву.
А в начале июля нас, детей медицинских работников, без родителей на пароходе увозили в эвакуацию по Волге, а потом и по Каме. Когда я готовился к рассказу о жизни Марины Цветаевой, я обнаружил, что она следовала тем же путем и в то же место, что и мы, хотя потом нас перевозили в Саратов, а оттуда в город Вольск. Мама должна была эвакуироваться в начале октября. Но когда поезд тронулся, она соскочила с подножки, крикнув: «Кидайте вещи!», а потому мне было куда вернуться.
Я никогда не забуду, как ночью недалеко от Казани наш пароход пристал к пристани и я услышал страшный, надрывный крик. Оделся, поднялся на палубу. На наш пароход грузили мобилизованных, и страшно кричали, плакали провожающие. Я не раз видел, как хоронят мертвых, но тут хоронили живых.
Ближе к зиме призвали самого старшего из нашей палаты. Я видел заплаканные лица девочек, вожатых, воспитателей. Потом, уже под Москвой, я увижу русскую деревню без мужчин, не считая стариков и подростков. Разбирая фотографии, я обнаружил фотографию ребят нашего двора. Если не считать нас, малышей, вернулся домой только один человек. Я уже рассказывал, что много десятилетий на моем книжном шкафу лежала скрипка, которую оставил, уходя на фронт, мамин друг. Два самых главных дня в моей жизни - 9 мая 1945 года на Красной площади и 18 мая - день рождения моей дочери.
Когда я готовил своих учеников к итоговому сочинению о войне, я начал с того, что показал им фильм Андрея Тарковского «Иваново детство». Ключ к пониманию войны и сопереживанию ее - в понимании того, что это была величайшая трагедия.
В детском доме я провел полгода.
В Вольске в школе нам давали маленькую-маленькую булочку каждый день. Моя соседка, местная девочка, отдавала свою булочку мне, детдомовцу. С этого началось осознание того, что человек определяется прежде всего тем, что он способен отдать.
Вернувшись в Москву, я отказался идти в школу и пошел работать на завод. Мне было тогда 13 лет. Но с первого сентября я с утра работал в школьной мастерской, а потом во вторую смену учился. Завод и мастерская давали мне вместо иждивенческой карточки рабочую, что прежде всего на 200 граммов увеличивало норму хлеба.
Не бездельничал я и летом. Два года - помощник вожатого в пионерлагере, два года - вожатый, одна смена - в грибном лагере. Помню, как в пионерлагере, когда девочки и мальчики приезжали, их в первый же день взвешивали. Потом взвешивали в последний день. Важнейший показатель работы лагеря - средний прирост веса.
С седьмого класса я с другом из школы часто посещал литературные вечера и встречи с писателями. Занятия в Доме пионеров. И книги.
Я не собирался быть учителем. Но сейчас понимаю, что судьба создавала хороший фундамент для формирования именно учителя литературы.
Не могу не сказать и вот о чем. В классе были два наших товарища, отцы которых были руководителями всесоюзного масштаба. Были и несколько человек из семей с относительно приличными доходами. Но никогда и ни в чем мы не чувствовали социальных различий, что так ранит меня в школе современной.
И вот еще что. Обратил внимание на то, что те мои бывшие ученики, которые учились у меня 60, 50 и 40 лет назад, как-то больше между собой связаны, чем те, кто учился двадцать-пятнадцать лет назад.
И вот недавно прочел в статье профессора Григория Юдина о том, что «с точки зрения социологии важны не индивидуализм и коллективизм сами по себе. Современные общества могут держаться, только если есть разумный баланс между тем и другим… У современного россиянина наблюдается как раз чрезмерно выраженная индивидуалистическая ориентация (на это обращено наше внимание и в исследовании Сбербанка. - Л.А.). Между тем человек так устроен, что ему нужны какие-то коллективные цели, нужды, какая-то идентичность».
В последней моей школе, в которой я проработал 25 лет, у меня в разное время учились три сестры. Были у них еще и два брата, один учился в нашей школе, но не у меня. Мама этих пятерых детей ходила на все мои уроки по поэзии Есенина, Маяковского, Ахматовой, Цветаевой. С тех пор у меня с этой семьей сохраняются дружеские отношения. Один из сыновей участвовал в работе поисково-спасательного отряда Liza Alert. В конце 2013 года я пошел на выставку этого отряда. Она называлась «Мелочи». А через два дня у меня дома была мама моих учениц. Она показала мне эсэмэску, которую получила от сына после того, как они нашли девочку, но уже поздно... А потом из другого региона пришла эсэмэска о том, что ребенок спасен: «Одни слезы сменяют другие». Обо всем этом мама рассказала своей знакомой и показала обе эсэмэски. При этом присутствовал взрослый сын знакомой. И он сказал: «А что, ваш сынок того, чокнутый?» К счастью, чокнутые у нас не перевелись.
Но что же сделать, чтобы все то лучшее, что было раньше, сохранить, все то лучшее, что есть в современной жизни, сделать всеобщим?