Николай Бердяев написал о Гиппиус горькие, но много объясняющие слова: «З.Н. по природе несчастный человек. Я очень ценил ее поэзию. Но она не была поэтическим существом, была даже существом антипоэтическим». Ссылки на сложные отношения между поэтом и философом, наверное, могут поколебать это мнение. Но слишком многие современники его вполне разделяли. Например, выдающийся критик Георгий Адамович: «Ее писания можно ценить, но их трудно любить». А вот слова о Гиппиус Константина Бальмонта: «Она дает основные формулы тех настроений, которые разрабатываем все мы». Однако «формулы» - совсем не то, что непосредственно поэзия. О Блоке никто бы не отважился сказать, что он «давал формулы».
Авторитетнейший для своего времени литературовед Дмитрий Святополк-Мирский считал место Гиппиус в пантеоне русского творчества «непоколебимым» и называл ее «едва ли не самым крупным поэтом «первого выпуска» символистской школы»: «Ее метафизическая традиция восходит, с одной стороны, к Баратынскому и Тютчеву, с другой - к Достоевскому». К этим колоссальным авансам Святополк-Мирский добавлял, что Гиппиус единственная после Тютчева создала «поэзию политической инвективы». Это можно признать, только если «выпустить» из русской поэзии Николая Некрасова!
Современники редко угадывают будущее поэта. Самые объективные не рискуют даже заглянуть в него. Сегодняшний критерий оценки - назови его хоть релевантностью, хоть индексом цитирования - приближает поэтическое наследие Гиппиус к нулю. Ее стихи, проза и драматургия, мягко говоря, «не на устах». Часто цитируется дневник, действительно замечательный документ эпохи, но какой поэт согласится на такую замену? Дневники и записные книжки в начале ХХ века за отсутствием блогов вели не только литераторы, но и многие обыватели. И мы им благодарны. Но опять-таки Блока или Цветаеву никто не судит по записным книжкам.
Как же могло случиться, что властительница дум, перед которой робели самые бесстрашные и за одно благосклонное слово которой соревновались самые свободные, Зинаида Гиппиус практически исчезла из собственно литературного контекста и осталась героиней мемуаров и статей? Для того чтобы понять хотя бы в общих чертах причину забвения поэта, следует обратиться не только к его стихам, но и хотя бы к некоторым, пусть и довольно пикантным, биографическим подробностям. Зинаида Гиппиус очень болезненно воспринимала природу пола, или гендерную проблему, как выразились бы сегодня. Разумеется, проблема культурного неравенства мужского и женского начала волновала поэтессу, весьма раскованную в личных проявлениях, не сама по себе, но в связи с творческой реализацией. Гиппиус подписывалась не менее чем шестью мужскими псевдонимами и объясняла это желанием избежать снисходительности к женщине-литератору: «Ведь полусознательно мы прокидываем почти все, подписанное женским именем. Только о том моем я и знаю что-нибудь, что с именем моим не связано». Знатоки - настоящие или мнимые - утверждали, что почти все идеи Дмитрия Мережковского были подсказаны ему женой Зинаидой Гиппиус. Да и сам Мережковский этого не отрицал. Но если в обычной семье и практика такая обычна, то литературное соперничество никогда не утихает между двумя писателями, даже если их соединяют брачные узы. Предельно откровенную статью о половом вопросе «Зверебог» Гиппиус подписала своим именем.
«Как жестока жизнь. Как несчастен человек», - сокрушается Гиппиус в мемуарном очерке о Брюсове. Эта экзистенциальная оценка носит, безусловно, всеобъемлющий характер. Но поэт, обращаясь к человечеству, всегда пишет о себе. От проблемы самоидентификации Зинаиды Николаевны неотделимы и тотальные последствия, а именно до сих пор несколько неопределенное положение в истории литературы. У Гиппиус были все исходные данные, для того чтобы стать, если можно так сказать, идеальным первым законченным и полноценным воплощением женщины-писателя. Но она, несмотря на тщательно проработанные социальные маски, была чудовищно не уверена в себе: «И каждый неверен знак, // В решеньи каждом - ошибка».
Маски оказались значительнее лица. Даже близкие друзья, как, например, тот же Геор­гий Адамович, с необъяснимой настойчивостью пророчили ей забвение: «Она почти ничего не оставила такого, что надолго людям запомнилось бы…» Но, сказав это, Адамович озаглавил свою главную книгу «Одиночество и свобода», буквально процитировав Гиппиус: «Ты знаешь счастье, ты одинокий, // В свободе счастье - и в Нелюбви».
«Стихи я всегда пишу, как молюсь», - говорила Зинаида Николаевна. Сама же раздала себя ближним и тем, кто притворялся ближними. Она была безоглядно щедра, но не смогла создать цельный образ Поэта, а не «декадентки», «белой дьяволицы» и «недоброго критика». Между тем Блок, к которому «политическая инвектива» была так пристрастна и несправедлива (именно Гиппиус организовала «нерукопожатность» Блока после поэмы «Двенадцать»), подчеркивал ее «единственность». Но и он напророчил забвение: «Голос ваш не слышу в грозном хоре, // Где гудит и воет ураган!»
Не каждый выходит из хора в солисты. Но сила звука хора способна соперничать с симфоническим оркестром. Все зависит от правильной расстановки и подбора голоса к голосу.