Перед нами книга интервью, которые Седакова давала на протяжении почти 30 лет. В интервью «Вещество человечности», по которому названа вся книга, Ольга Седакова, учитывая опыт католической религиозности (и опыт своих личных встреч с Римским папой Иоанном-Павлом II), не противопоставляет красоту истине, а скорее идет к древнему синкретическому единству истины, добра и красоты, заметно пошатнувшемуся в эпоху декаданса, на трагическом рубеже XIX-XX столетий…

Возникает вопрос: должны ли мы принимать любое высказывание Седаковой как истину в последней инстанции или те или иные ее слова лишь повод к размышлению (а иногда и к доброжелательной полемике)? Сама Ольга Александровна часто склонна не к дидактической, а к мудро уклончивой интонации: «У меня нет готовых ответов на эти вопросы, я могу вместе с вами только размышлять», - обращается поэт к аудитории, которая желает услышать о том, что такое аристократизм. Видится, что «проблемные участки» в высказываниях Седаковой ничуть не менее интересны, нежели недискуссионные тезисы (например, высказывания об этическом максимализме Льва Толстого в «Беседе о Льве Толстом»). Ведь и те выстраданные, аргументированные, «пропущенные через себя» убеждения Седаковой, которые едва ли претендуют быть «единственно верными», находятся в высоком поле ценностей и смыслов, обретаются там, где хочется побыть не спеша.

Одно из центральных убеждений Седаковой во многом опрокидывает наши устоявшиеся представления о российской ментальности. Что значит эта «нравственная свобода»? Трудно описать, но легко почувствовать. А надо бы попытаться описать, надо бы, вопреки Тютчеву, «умом понять», утверждает Седакова в одном из интервью. На самом деле оппозиция ума и сердца - западная, тогда как в русской традиции субстанция ума едина и не делима на два контрастных полюса, убежден автор этой книги. Русская традиция в своем исконном существе скорее мудро созидательна, чем иррационально деструктивна, утверждает она едва ли не вопреки общепринятому представлению. Седакова говорит: «[…] классическое (выработанное в греческой Античности) представление об уме, нусе, во многом сходящееся с библейской идеей мудрости, вероятно, в большей степени было характерно для восточной патристической мысли (сравните в литургических текстах: «Да буду ум, зрящий Бога»). Этот ум, составляющий духовный центр человека, совпадал с духом и сердцем (по контрасту с романтическим противопоставлением ума и сердца)». В контексте данного интервью шеллингианцу Тютчеву, вышеупомянутому поэту хаоса, может быть противопоставлен ясный Пушкин - поэт гармонии. Пушкин, родившийся в последний год XVIII столетия, стал наследником оного столетия, которое по-иному называют веком Просвещения. Как известно, семена европейского Просвещения были засеяны на протяжении XVIII века Петром I и Екатериной II, а плоды Просвещения явились в пушкинскую эпоху… Ясный Пушкин сохранил в себе закваску европейского рационализма, стремясь «и в просвещении стать с веком наравне» («Чаадаеву»). Может ли просвещенный ум - как его воспринимала пушкинская эпоха - быть назван прямым восприемником греческого нуса, о котором говорит герой этих интервью? Можем ли мы говорить об исконно русских корнях века Просвещения (начатого в России Петром I)? И если нет, не можем, то приходится ли говорить о целостном уме как о феномене исключительно «восточной патристической мысли»? Все эти вопросы рецензенту хотелось бы задать Ольге Седаковой, если бы ему довелось непосредственно слышать ее тезисы о русском уме. И еще один вопрос напоследок: а не принадлежит ли сама Седакова к той традиции европейского Просвещения, которая по своим корням является все-таки преимущественно «западнической»? При всем том вызывает уважение, смешанное с радостным удивлением, неуклонная готовность Ольги Седаковой творчески противостоять хаосу, следовать не Дионису, но Аполлону (в традиционном ницшеанском понимании). Благодаря автору хочется воскликнуть: Аполлон жив!

Будучи близка к творческому бескорыстию Пушкина, к творческой свободе Пушкина, Ольга Седакова выступает против всяческого фарисейства. Вот что она говорит о старом номенклатурном работнике, который успешно перекочевал из советского периода в наши дни: «Человека такого крайне идеологического типа теперь можно встретить в националистических движениях и, увы, в определенных церковных - «фундаменталистских» - кругах: с удивительной легкостью он переменил предметное содержание своей идеологии («воинствующий атеизм» на «веру отцов»)». Однако едва ли мы можем уверенно поставить знак равенства между двумя типами карьериста. За «фундаментализмом», о котором с печальным юмором говорит Седакова, угадываются инфернальные гримасы Петровской эпохи, когда было фактически упразднено патриаршество и когда были предприняты ужасающие попытки превратить Церковь в один из государственных департаментов. К остроумной дефиниции Ольги Седаковой хочется добавить, что различия между советским и постсоветским периодами жизни страны все-таки существуют (не обязательно они являются в пользу последнего).

Идеологической моде в смысловом и ценностном поле книги этих интервью противостоит истинная современность. И задача поэта - уловить, почувствовать ту единственно неповторимую грань мирового целого, с которой эта современность сопряжена. Вечность, как ее видит и чувствует Седакова, является все же не из книг, а из неповторимого ритма мгновения, из тайны мгновения. «Задача художника, по-моему, в этом и состоит: уловить, что несет его время, какая в нем глубина, а не те внешние и обычно неприглядные стороны, которые так любят публично обсуждать». В словах Седаковой слышится вечное пушкинское «да» бытию, угадывается мировое целое, единый органон, различные смысловые грани которого являются в различные эпохи.

Ольга Седакова. Вещество человечности. Интервью 1990‑2018. Сост. Ю.Подлубнова. - М. : Новое Литературное Обозрение, 2019.