- Александр Анатольевич, какой день из школьной жизни вы бы хотели прожить еще раз?
- Какой день? Я не вспомню конкретно… Но помню суммарно: школа - это самое счастливое время. Как бы хорошо ни было дальше, такого чистого, абсолютного счастья школьной поры не повторится! У вас будет карьера, семья, путешествия - все что угодно. Но счастье только в школе, ну еще в институте! Это надо помнить, пока вы еще находитесь в этих стенах. Потом будете говорить: «Ах, старик был прав, а мы-то не поверили!» Я всегда это говорю, даже студентам своим в театральном институте… Наша сто десятая школа, она уникальна.
- А ваши одноклассники, они так же относились и относятся к школе?
- Мы окончили школу в 52‑м году прошлого (!) века. Это дикое количество лет назад. И каждый год в ноябре мы собираемся нашим классом. На телевидении когда-то была программа «Одноклассники», так нас даже туда пригласили как самый дружный класс. И, начиная с 1953 года, мы делаем фотографии наших встреч. Эти фотографии можно назвать «Портрет Дориана Грея наоборот». В произведении Оскара Уайльда человек оставался молодым и прекрасным, а его портрет старел. А мы вывешиваем на стенку фотографии наших встреч и понимаем, что у нас все наоборот. Во-первых, меняются лица - от вот таких, как вы, до нас сегодняшних. А во-вторых, количество участников этих встреч уменьшается, уменьшается, уменьшается… Восемь человек нас осталось. Но на протяжении стольких лет закалка дружбы никуда не делась. Держитесь вместе! Держитесь классом!
- Дружба же возможна не только в школе?
- Да, в течение жизни могут появиться близкие по духу люди: студенческие друзья, коллеги по театру. Постепенно приобретаются товарищи, знакомые, мужья-жены, начальники, подчиненные. Но все же пуповина - такая искренняя, эмоциональная - возникает только в школе. Настоящие друзья, как правило, появляются в детстве, ну в крайнем случае - в юности. Потом все растворяется в нужности взаимоотношений.
- А вы в школе уже поняли, что будете работать в театре? Или позже?
- Если быть честным, в школе я не котировался как артист. Как шутник - да, как «ля-ля» - еще куда ни шло. Но не артист. В сто десятой исторически были очень мощные кружки. И театральный кружок всегда был очень серьезного уровня. Из нашего драмкружка вышло много хороших артистов. Вот, например, замечательный чтец, заслуженный артист РСФСР Вадик Маратов. И еще совершенно замечательный артист Леня Глейх. Тоже наш! И еще много прекрасных артистов, которые начинали именно в школе. Меня не брали в школьные постановки, а потом вдруг… взяли! Был драматический вечер. Играли «Бориса Годунова» Пушкина. Сцену Пимена с Самозванцем. И вот Вадик Маратов эффектным, поставленным голосом читал:
И, пыль веков от хартий
отряхнув,
Правдивые сказанья
перепишет…
А Леня Глейх играл Пимена. Ему наклеили бороду. Получилась помесь Деда Мороза неизвестно с кем, но назывался Пимен! И вот он сидел за столом, накрытым шикарной красной скатертью, спадавшей до самого пола. На столе стояла горящая свеча. И когда Пимен говорил с Самозванцем, пламя свечи должно было тревожно трепетать. Вот для этого под столом и сидел я. И чуть-чуть колебал ножки стола, чтобы свеча трепыхалась. Это была моя первая драматическая роль. После того как я сыграл колеблющуюся свечу, я стал как-то ближе к драматическому театру.
- Получается, вы были участником школьных постановок, потом вы были студентом театрального вуза, потом были дипломированным актером…
- …были…
- … потом режиссером, а после - художественным руководителем театра.
- Ой, не говорите… Страшная карьера!..
- На каком этапе было интереснее всего?
- Вот когда я впервые, сидя под столом, колебал свечу. Это я не шучу!
- Почему театр называется именно «Сатиры»?
- Были времена, советские, когда все должно было как-то называться. Улицы, дома, организации, театры. А потом это все должно было переименовываться. Это такой атавизм, нечто архаичное. Есть театр Моссовета, наши друзья. Еще есть театры, носящие имена великих людей: Чехова, Пушкина, Гоголя. Наш театр называется Сатиры, хотя у нас в репертуаре не только сатирические произведения. Идут и лирические комедии, и драмы, и мюзиклы. Есть много особенностей и традиций, созданных именно у нас.
- Например?..
- Например, ни в одной стране мира у артистов нет званий. Представьте себе: заслуженный артист Филадельфии Ди Каприо. Или народный артист Калабрии Марчелло Мастроянни. Но у нас это есть. И первое звание было «Артист Императорских театров». Это было уже что-то… Не просто артист, а именно Императорских театров в Санкт-Петербурге.
- Продолжая тему про театр… Как вы считаете, актерскому мастерству можно научиться? Или это врожденная способность, которой нужен импульс в нужном направлении?
- Ну, импульс - это понятно… Актерскому мастерству научиться можно, ремеслу научиться можно. Можно научиться технике актерской. Нельзя научиться только двум вещам: обаянию и таланту. Этому не научишь. Это от боженьки и от родителей. И когда вдруг возникает явление с талантом и обаянием, это явление штучное. Есть масса замечательных, по большому счету профессиональных артистов, являющихся хорошими ремесленниками. Без божьего дара. Есть масса профессий, где люди очень профессионально существуют. Но в этих же профессиях есть люди, существующие просто гениально. Так вот, когда талант есть и когда его нет - это большие «ножницы».
- Родители пытались вас направить в выборе профессии? Или вы сами решили, куда идти учиться?
- Выбор профессии в семьях артистов, режиссеров - это болезненное дело. Представьте детей, которые круглосуточно слышат дома: сыграл - не сыграл, дали - не дали, успех - неуспех. Это же практически единственная профессия в мире, где люди после работы говорят о… работе. Возможно ли представить, скажем, сантехника, который пришел домой, садится ужинать, жена ему щей наливает, и он начинает рассказ: «Ну сегодня попался один унитаз…»
В творческих семьях все по-другому. Дети растут в этом контексте. Я это проходил. Мои дети проходили. Теперь - мои внуки. Все мы стараемся дать реальное представление о профессии: сцена, кино, телевизор, блестки - за всем этим стоит огромный, каждодневный труд, остающийся за скобками. Выбирая эту профессию, нужно иметь маниакальное желание к этому, не представлять для себя иного предназначения.
- Вы родились в музыкальной семье. Считается, что обучение музыке - это очень жесткая система, которую не каждый выдержит…
- Да…
- Как у вас проходило обучение музыке?
- У меня незаконченное музыкальное образование. Меня выгнали из 5‑го класса музыкальной школы. Мой папа был замечательным скрипачом. А я все детство бегал и прятался, чтобы меня не догнали с этой скрипкой. Но меня догоняли, хватали и заставляли. Родители дружили с замечательным музыкантом Давидом Федоровичем Ойстрахом, у него был сын Игорь Ойстрах, мой ровесник, ныне потрясающий скрипач. И мне постоянно говорили: «Ну вот Игорь же учится!» И все-таки «воткнули» меня в музыкальную школу, где преподавал папа. А в 5‑м классе на экзамене по сольфеджио я с ужасом узнал о существовании второго музыкального ключа - басового. Я так удивился, что меня выгнали.
- Была ли роль, которую вы не смогли бы сыграть?
- Да нет. Все мог и могу сыграть.
- А существует ли «ваша» по сути роль, которую вы не сыграли?
- Да, у меня есть две «трагически» несыгранные роли, о которых я мечтал всю жизнь. Первая - это Остап Бендер. Моя мечта. Я неоднократно был где-то на подступах к ней, но каждый раз судьба не складывалась. Я был на подходе и у Гайдая, и у Захарова. Но… нет.
И вторая роль - Кречинский в «Свадьбе Кречинского». Мой друг Михаил Михайлович Козаков, замечательный артист и режиссер, начал ставить у нас в театре эту пьесу. Я репетировал Кречинского. Спартак Васильевич Мишулин - Расплюева. И уже декорации были построены. И уже Плучек, наш любимый худрук, принял спектакль к постановке. И уже даже были прогоны на сцене. А потом Михаил Михайлович уехал в Израиль, начались определенные сложности, и… я так и не сыграл. Вот они - две несыгранные роли.
- Где вам больше нравится играть - в театре или в кино?
- Я театральный актер. Да, были интересные кинопроекты. Но все же театр. Раньше было все четко: артист театра и артист кино.
- У нас в школе есть и английский, и испанский театры, где мы можем играть на иностранном языке…
- Ух ты!
- Насколько это возможно актеру русской театральной школы перестроиться на другой язык и другую культуру, как вы считаете?
- Есть такая замечательная актриса Алла Сергеевна Демидова, она была моей ученицей в училище имени Щукина. И мы как раз недавно с ней вспоминали о таком вот опыте игры на иностранном языке. Это было каких-нибудь 55 лет назад. Дипломный спектакль IV курса. Я ставил для них французский водевиль «Фризетта». Партнером у Аллы был Алексей Кузнецов, прекрасный артист Театра им. Вахтангова. И по нашему замыслу в особо острых местах, когда интрига достигала накала, герои должны были переходить на свой «родной» французский язык.
Здесь надо сказать, что в Театральном училище имени Б.Щукина был гениальный педагог по французскому языку - Ада Брискиндова. Она одно время жила в Париже и была переводчиком и секретарем Ильи Эренбурга. И Ада Владимировна не просто преподавала язык, а участвовала в процессе постановки, добивалась, чтобы язык был живым, звучащим. Вот мы придумали тогда этот ход: темперамент, градус нарастает - бац! - они перескакивают на французский. Ситуация успокаивается - снова русский.
Конечно, актеру нужно знание иностранных языков.
- Есть мнение, что в силу склонности к подражанию, к музыкальности актеру легче выучить язык. Он слышит и быстро воспринимает его.
- Настолько хорошо и быстро, что можно даже «притвориться», что знаешь язык. Мой покойный партнер Михаил Михайлович Державин мог очень точно уловить мелодику речи. У нас был такой номер «Переводчик». Он, не зная ни слова, говорил на «чистом» английском языке какую-то абракадабру, а я якобы переводил. С этим номером нам как-то довелось выступать в МИДе. Дипломатический корпус. Переводчики. Послы. И когда Михаил Михайлович заговорил, они все подумали, что сходят с ума. Звучит шикарный английский язык, но никто не понимает ни слова.
- Александр Анатольевич, ваши пожелания как выпускника 1952 года ученикам сто десятой школы 2018 года.
- Я учился в замечательной школе. И сейчас я знаю о ней не понаслышке. Знаю, что это шикарная школа. Знаю, куда вы стремитесь и как вы живете. Всегда помните, что на вас вот этот бренд «Сто десятая школа». Это гордость. Это традиции. Это память. Это очень обязывает.
В наше время было очень много экспериментальных курсов: этика, латынь, логика и так далее. Так ведь даже из этих курсов я до сих пор что-то помню. Например, штук двадцать латинских выражений. И когда мне удается их где-нибудь удачно ввернуть, сразу все удивляются: «О! Этот с образованием!» А это все наша родная сто десятая. Гордитесь!

Юнкоры школы №110