- Николай Дмитриевич, вы активно выступали как литературный критик, но с 2004 года ваши рецензии стали появляться в прессе все реже. «Если о чем-то и жалею, то не об академической, а о преподавательской деятельности, о том живом контакте с аудиторией, который она давала», - отвечали вы в 2008 году на вопрос о том, сожалеете ли по поводу прекращения филологической карьеры. Почему вы решили бросить этот аспект просветительской деятельности? Хотели выйти на более широкую аудиторию или устали от письменного высказывания?
- После 2008 года я читал курсы лекций в РГГУ и на факультете дизайна ВШЭ, выступал в музеях, в библиотеках разных городов. Время от времени продолжаю это делать и сейчас. Но регулярная преподавательская деятельность, конечно же, совсем другое дело. Разовые лекции - это не преподавание.
- А в чем их специфика?
- Они сродни эстрадному выступлению, концерту - за редким исключением практически нет времени понять аудиторию, мотивацию слушателей, уровень их подготовки. «Широта» аудитории здесь скорее недостаток (трудность, препятствие), а не достоинство. Что касается академической филологии, то она нередко легко обходится без преподавания в привычном смысле слова, как любая наука, любое исследование. Существенен сам переход из науки в журналистику, отказ от академического дискурса. И дело не в «усталости от письменного высказывания», а в другом характере письма.
- Отойдя от литературной критики, вы по-прежнему активно занимаетесь просветительством, но несколько в ином ключе: вели передачу про книги на телеканале «Дождь» в 2011‑2012 годах, сейчас - «Книжечки» на «Эхо Москвы» и «Фигуру речи» на OTP. В чем особенности «телевизионной книжной критики» по сравнению с журнальным форматом?
- «Телевизионной книжной критики», пожалуй, не существует. В лучшем случае телевизионные (и радио-) программы - часть, скажем так, журналистской обозревательской работы. Здесь меньше (или почти нет) аналитики, а больше информирования. И в этом смысле разница между телевизионной передачей и заметкой в печатной (электронной) прессе невелика.
- В «Фигуре речи» на Общественном телевидении России (ОТР) вы говорите о современной и классической литературе с разными именитыми гостями. Трудно ли выживать передаче о литературе на федеральном канале? Что представляется наиболее сложным?
- «Фигура речи» - программа о языке и смысле, о способах создания, понимания, интерпретации текстов (в самом широком значении этого слова). Это именно беседа, обсуждение проблемы с задачей если не решить ее, то хотя бы четко сформулировать, очертить ее границы. К сожалению, формат беседы (эвристической беседы, если хотите) не слишком популярен сегодня. Более популярны споры, в которых истина не рождается, а скорее затемняется.
- А работа теле- и радиокритика является в чем-то альтернативой преподавательской деятельности, о которой вы сожалеете?
- Нет, это совершенно другая работа. Преподавание - общение с живой аудиторией. Здесь есть сюжет, развитие, становление (на семинарах это легче почувствовать, чем во время лекций). То есть разница приблизительно такая же, как между театром и кино, хотя это и не вполне точное сравнение.
- Михаил Эдельштейн отметил ваше «умение говорить с любой аудиторией без игры на понижение». Приходится ли в телевизионной передаче идти на уступки «жанру»?
- Это не жанр, а скорее типологическая черта, традиция журналистики, не сегодня сложившаяся. Стремление играть на понижение, когда главная задача даже не просвещать, а развлекать (увлекать, отвлекать), исходит из представлений о среднем культурном, образовательном, интеллектуальном уровне аудитории, причем низшей его планки. Считается, что умные разговоры скучны, а сложные высказывания неинтересны.
- Наверное, эти слова об «игре на понижение» часто приходится слышать в наше время, не приветствующее сложность?..
- «Марь Иванна не поймет» - этот замечательный тезис я слышу с самого начала своей работы в журналистике. Но почему я должен ориентироваться именно на Марь Иванну? Неужели она и есть именно тот человек, которого живо волнуют проблемы классической литературы, особенности современной беллетристики, языка художественной прозы?
- Писательскую деятельность вы тем не менее совсем не оставили, «вернувшись» в качестве эссеиста - в этом году в редакции Елены Шубиной вышел ваш сборник «Все мое». Композиция сборника может показаться эклектичной - от весьма свободной повести в письмах до рассуждений о литературе, а заканчивается все кулинарными заметками…
- В книгу вошла повесть «Письма Соломонову», написанная совсем недавно и опубликованная сначала в журнале «Дружба народов», и тексты разных лет. Я отбирал лишь то, что выходит за рамки регулярной, рецензионной журналистики или строгой филологии. Литература, быт, культурно-бытовые реалии, фрагменты воспоминаний, свободные размышления о прочитанном, увиденном - вот что составило содержание книги. И, конечно, эти сферы пересекаются. Ведь кулинарные заметки на самом деле вовсе не кулинарные. Я все-таки не Джейми Оливер или Иван Шишкин. «Письма Соломонову» построены на движении мысли, переходах, сплетениях смыслов - это и определяет их «сюжет».
- «Повесть в письмах - это круче, чем эпистолярный роман. Мне просто нужен собеседник, доверенное лицо. А доверять мне некому. Я даже себе не могу доверять, а если бы и доверял, то писал не повесть в письмах, а дневник. Рассказывал бы себе о самом себе. Звучит глупо. Хотя разве писатели не занимаются именно этим?» - говорите вы в «Письмах Соломонову». Действительно ли одиночество - и желание обратиться к своему альтер эго - стимулировало сесть за перо? А одиночество - хороший стимул для писательства вообще?
- Ну, все-таки не я говорю, а рассказчик, автор «Писем Соломонову». Но если убрать иронию и отстранение (что делать вовсе не обязательно), несомненно, писательство одинокое занятие и любая рефлексия (то есть отражение себя) требует взгляда со стороны. Разговор подразумевает наличие Другого, даже если это разговор с самим собой. Но одиночество как жизненное переживание отнюдь не всегда толкает к писательству (и творчеству вообще), а главное, не исключает общения, коммуникативности, вовлеченности в жизнь.
- Как бы вы описали момент, когда человек, который долгое время рассказывал про книжки и писателей, сам становится писателем? Что это - ревность, нереализованный творческий зуд, стремление воплотить в индивидуальном ключе накопленный критический опыт?
- Долгое время во мне существовало своего рода внутреннее табу - я исключал для себя всякую возможность художественного высказывания (предназначенного для публикации, по крайней мере). Впрочем, и сегодня четко осознаю, что критическое и филологическое письмо или способ выражения - принципиально разные. Синтетические жанры здесь не показатель: можно написать «филологический роман» (замечательный пример - «Конец цитаты» Михаила Безродного, к сожалению, его мало кто помнит), но это будет именно роман, то есть текст, преодолевающий филологический дискурс. Или - лекции Набокова по литературе цитируют многие филологи, но Набоков для них не становится филологом. Напротив, филологи с удовольствием цитируют высказывания Романа Якобсона о том, почему, приглашая Набокова на работу в Гарвард, его называли «большим писателем», - «Слон тоже большое животное. Мы же не предлагаем ему возглавить кафедру зоологии». Но меня всегда волновала вот какая проблема: филологи (до недавнего времени у нас в особенности) часто замыкаются в рамках «строгой научности», «академичности», искусственного языка, не допускающего «вольности». Скажем, теперь уже хрестоматийная книга Александра Эткинда «Эрос невозможного» удивляла и возмущала именно этой свободой. Это с одной стороны. А с другой - понятие «художественное высказывание» очень широко. Как относиться к текстам Василия Розанова, Эмиля Чорана, вообще к не сюжетной прозе, необозримому полю нон-фикшн, как определить, что такое эссе, при необыкновенном видовом разно­образии эссеистической литературы? Отсюда и книжка.
- «Любой более или менее внятный текст, даже среднего уровня, сразу привлекает к себе внимание, сразу становится информационным поводом», - говорили вы в 2008 году, еще до медийного кризиса. Продолжаете ли вы верить в силу критики сейчас, среди избытка информационных поводов, в ситуации, когда, по наблюдениям критика Алексея Колобродова, «жизнь, в том числе литературная (…) невероятно ускоряется» и «буквально в месяц прочитывается-осмысливается-проживается то, на что раньше требовались годы и пятилетки»?
- Не думаю, что интенсивность литературной жизни сильно возросла…
- А какая эпоха превзошла нынешнюю по интенсивности?
- 90‑е годы с их потоком публикаций и републикаций, освоением недоступного и запрещенного в советскую эпоху, были, пожалуй, насыщеннее. А в силу критики никогда не верил. Но по-прежнему считаю, что сегодня, как и десять лет назад, любой хоть какую-нибудь художественную значимость имеющий текст будет замечен.
- Лидия Гинзбург вспоминает в «Записных книжках» 20‑х годов: «А, - говорим мы, - Тихонов переходит к прозе - характерно!» - «Помилуйте, - говорит Тихонов, - всю жизнь только и делаю, что пишу прозу. Приходите ко мне - покажу: полные ящики». Много ли таких «прозаических ящиков» у литературного критика Николая Александрова? Планируете ли в дальнейшем публиковать прозу или эссе?
- У меня есть некоторые планы и идеи, и если все сложится, то да, конечно.

Досье «УГ»

Николай Дмитриевич Александров родился 4 февраля 1961 года в Москве в семье филологов. Литературовед, литературный критик, телеведущий и радиоведущий. Окончил филологический факультет Московского государственного университета, кандидат филологических наук (1991 год, диссертация «Роман А. Эртеля «Гарденины» и русский роман XIX века»), затем работал в школе. С 1986 года сотрудник Музея Пушкина в Москве, затем заведующий Музеем-квартирой Андрея Белого на Арбате. С 1990 года книжный обозреватель радио «Эхо Москвы» (программа «Книжечки»), соведущий программы «Радиодетали». Затем одновременно ведущий программ телеканала «Культура»: «Порядок слов» (2002‑2008 гг.) и «Разночтения» (2004‑2010 гг.). Читал лекции о современной русской литературе в университетах Парижа, Страсбурга, Брюсселя. В 1992‑1996 гг. преподавал на филологическом факультете МГУ (читал лекции и вел семинары по курсам «История русской литературы второй половины XIX века» и «История русской критики»). Сейчас ведет программы «Фигура речи» на ОТР и программу «Книжечки» на «Эхо Москвы». Публиковался во многих периодических изданиях, среди которых «Независимая газета», «Известия», «Итоги», «Газета», «Дружба народов», «Вопросы литературы», «Литературное обозрение», «Неприкосновенный запас», «Арион», «Октябрь», «Старое литературное обозрение», «OpenSpace», «Лехаим», «Colta» и других. Автор сборника литературно-исторических очерков «Силуэты пушкинской эпохи» (М. : Аграф, 1999), книги «Тет-а-тет. Беседы с европейскими писателями» (Б. С. Г.-Пресс, 2010), «Все мое» (АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2018). Входит в жюри литературной премии «Большая книга». Преподавал в РГГУ на кафедре литературной критики факультета журналистики. Женат, двое детей.