- Андрей, в упомянутой антологии многие ее авторы задаются вопросом, для чего нужно сегодня быть писателем. Большинство пишут об отсутствии социального стимула - стандартный гонорар за книгу не превышает месячной зарплаты. Вы тоже упоминали, что занимаетесь прозой урывками, отвлекаясь от преподавания. Влияет ли такой неизбежный подход на дискретность, необязательность письма или, напротив, рождает определенный азарт?
-Да, сейчас, конечно, гонорары снизились. Но жанровая литература по-прежнему сохраняет свой коммерческий потенциал. Мне кажется, сочиняя детективы, женские романы, сейчас вполне можно заработать. Можно работать на телевидении, если есть соответствующее желание, писать сценарии к телесериалам, как делают сейчас очень многие авторы. Можно придумать полулитературный коммерческий проект, какие-нибудь чтения, например, и, если они привлекут публику, это может быть вполне коммерчески успешно. Наконец, блогеры-литераторы получают от заказчиков текстов и постов далеко не маленькие деньги. Но чистым сочинительством, сочинительством хорошей прозы, конечно, сложно прокормиться. Мне, например, как и многим моим друзьям, приходится параллельно заниматься чем-то другим. И это «что-то другое» съедает большую часть нашего времени.
Достоевский сочинял второпях, впопыхах, едва успевал, форсировал свои тексты, но отчасти благодаря этой лихорадочности мы получили великого писателя. Не факт, что покой дал бы ему те самые силы, которые он в себе возбуждал, находясь в стесненных по времени обстоятельствах. Конечно, низкие гонорары - это беда. Всегда предпочтительнее заниматься тем, что приносит доход, мне, например, надо кормить семью. Более того, текучка, служба выматывают, заполняя сознание и изгоняя из него все творческое. Но, с другой стороны, если творческий импульс силен, если есть живая потребность писать, то вряд ли тебя что-то остановит. Настоящий автор пишет не ради денег и не ради гонорара. Но текучка, излишнее обилие агрессивной пустоты могут его разрушить.
- Тем не менее вам удается не оставлять литературу и даже анализировать чужие произведения, пусть и не столь часто. В антологии ваше большое эссе о современном литературном процессе. Ощущали ли вы себя в непривычном амплуа на фоне ваших занятий классикой?
- Нет, особо новых ощущений не возникло. Я не чувствую в себе раздвоенности, когда говорю или пишу о классике и о современности. Современный взгляд, взгляд из нынешнего времени, для меня всегда принципиален, особенно когда речь идет о классике. Течение литературного процесса для меня непрерывно, даже если в нем возникают паузы. Я стараюсь чувствовать одновременно и традицию, и живую современность как ее продолжение. Я просто применяю свои навыки анализа классики к современности, а классику оцениваю исходя из нынешнего времени. Иначе нет никакого смысла говорить о классике.
- Вы оцениваете прозу и как член жюри премий «Национальный бестселлер», «Дебют», «Новая словесность». Помните ли вы, как пришло осознание ответственности и возможности брать на себя экспертную функцию? Для чего вообще писателю отвлекаться от собственного творчества, занимаясь квалифицированной оценкой чужих текстов? А вам лично?
- Осознание ответственности, пожалуй, пришло сразу как некий шок. И этот шок с тех самых пор не прошел. Кто я, собственно, такой, чтобы судить о литературном тексте, над которым кто-то работал? Ведь я не был свидетелем процесса, живой игры, я не чувствовал боль или радость рождения слов. Каждый строит текст, как умеет. И судья всегда субъективен. Я, скорее, старался в силу необходимости выбирать те тексты, которые ближе моим эстетическим взглядам. Это, мне кажется, единственный критерий. И здесь обязательно нужно, чтобы было несколько судей, которые могли бы снять ответственность, добавить ракурс, объяснить преимущества тех текстов, мимо которых ты прошел. Жюри всегда торопится: экспертов мало, текстов много. И порой реагируешь на то, что воспринимаешь быстрее и сильнее. В свое время я, будучи членом жюри премии «Национальный бестселлер», проморгал блестящую книгу Михаила Елизарова «Кубики».
- Как же получилось, что эта книга затронула вас с таким опозданием?
- Она была слишком сильная, чтобы я смог сразу ее обдумать и оценить. Только перечитав ее несколько раз, я понял, насколько этот текст был сильным. Как правило, так и происходит. Ускоренный темп чтения - это неизбежное условие, когда ты в жюри, - как правило, подводит. Великое требует вдумчивости, созерцания. И ты выбираешь что-то привычное, среднее, хотя тоже хорошее. Но я все равно рад, что состоял в жюри нескольких премий. Это мне дало возможность пусть второпях, но ознакомиться с какой-то большой частью нашей современной прозы и чему-то научиться.
- В 2000‑е вы также часто выступали в качестве эксперта и консультанта на различных телеканалах и в радиопрограммах. Изменилось ли что-то в этом смысле после медийного кризиса 2008 года? Какое сейчас отношение телевидения к литературе - в ситуации, когда размывается само понятие экспертности?
- Мне трудно судить об изменении отношения телевидения к литературе. Для этого нужно быть профессиональным телевизионщиком. Мне кажется, в разговорах, экспертных оценках телевидение уступило первенство блогосфере, которая выглядит ярче, многообразнее, радикальнее, агрессивнее. Телевидение действует в соответствии с устаревшими форматами и потому теряет аудиторию. Хотя качественно оно, безусловно, превосходит блогосферу. Телевизионные передачи продуманнее, серьезнее, но, по-видимому, нужен качественный скачок, нужны новые силы, новые люди, новые имена. Нужно сотрудничество с ведущими в литературном мире издательствами и редакциями, например, регулярные встречи профессионально подготовленных ведущих и известных писателей, обсуждение каких-то актуальных для литературы проблем, а не пустые словопрения.
- И тут интересно, как ваша страсть к одиночеству сочетается с амплуа человека публичного. «Да, я был не очень хороший сын своему покойному отцу, своей матери, не очень хороший внук и брат двою­родной сестре. Не самый приятный человек, возможно. Я никого ни в чем не обвиняю, просто мы все разные. Мне иногда лучше побыть одному», - говорите вы…
- Это сочетается просто. Одно ведь не исключает другого. Можно быть публичным, даже милым для всех и неприятным в ближайшем общении. Публичное общение всегда поверхностно. Тут все в формате, и никто ничего дополнительного ни от кого не требует. А общение с близкими предполагает более тесный контакт. В моей семье, к сожалению, это оказалось обусловлено всеобщими амбициями, обидами, взаимными претензиями и прочими подходящими для семейных конфликтов вещами. Я как-то особо не старался погасить эти конфликты, напротив, часто шел на них, поскольку никогда не придерживался народной мудрости, что худой мир лучше доброй ссоры.
- «Время изменилось, меня уже интересует то, что его, например, не интересовало...» - говорите вы о продолжении традиций вашего деда, известного академика Виктора Максимовича Жирмунского (которого не стало, когда вам было полтора года). Оказался ли в итоге момент постоянного сравнения - «необходимость быть лучше других заставляла меня удваивать усилия» - продуктивным в вашем творческом формировании?
- Мой дед далеко не всегда соответствовал образу академического старорежимного ученого-академика, в котором он большую часть своей жизни находился. Виктор Максимович нисколько не планировал становиться кем-то подобным. Он писал стихи, хотел стать профессиональным поэтом, ну и попутно писать легкие статьи, рецензии. Его первая работа, кстати, «Немецкий романтизм и современная мистика», которая нашумела и высоко оценивалась поэтами русского Серебряного века, по сути, представляла собой не научное исследование (хотя от научности Виктор Максимович не отошел), а эссе, написанное в русле эстетической, отчасти импрессионистической критики, но только не в традиции академического литературоведения. Однако потом все изменилось. Виктор Максимович ушел из литературы, из литературного процесса, хотя продолжал им интересоваться, комментировать его, но теперь извне, как академический критик. То есть у него в жизни был момент игры, он хотел стать писателем, сочинителем. Мой путь, скорее, был принципиально обратным. Я начал именно как академический ученый. Здесь мне как представителю такой славной филологической династии всегда приходилось учиться и работать не столько наравне с другими, сколько лучше. От меня этого требовали, ожидали. Мне как бы был выписан некий аванс. И я изо всех сил старался. Но в науке меня интриговал личный поиск. Наука, филология, меня интересовала в большей степени как способ самораскрытия, самопреодоления. В какой-то момент я почувствовал, что академической аналитичности для меня недостаточно, что мой опыт требует синтеза. Я стал писать, сначала вел блог, затем попробовал свои силы в литературе, и стало получаться. Отчасти это был вызов, серьезный шаг, отрывавший меня от семейных традиций и от окружения.
- «Я с детства наблюдал людей, которые приходили к нам в дом. Например, в день рождения деда, 2 августа, к нам приходили Дмитрий Сергеевич Лихачев, Лидия Яковлевна Гинзбург, Георгий Пантелеймонович Макагоненко, Григорий Абрамович Бялый, моя бабушка, они сидели, вспоминали Виктора Максимовича. Я был маленький, но все помню...» - рассказываете вы. Какие воспоминания остались у вас о Гинзбург - крупном литературоведе, авторе «Записных книжек» и «Записок блокадного человека», крайне важных сейчас для многих авторов?
- Вообще никаких воспоминаний не осталось. Я был маленький, меня в возрасте 15 лет академические старухи интересовали не слишком, да и ей, я полагаю, особо не о чем было со мной говорить. Гинзбург - сильнейшая фигура в отечественной филологии. Тут двух мнений, как мне кажется, быть не может. Что же до ее художественной прозы, я думаю, ее значение сильно преувеличено. Хотя читал я ее тексты, признаюсь, с некоторым интересом. Но я не склонен возводить Лидию Яковлевну в культ, как это часто происходит.
- А возводите ли вы в культ литературный Питер, как это случается у коренных жителей? Есть ли соперничество с Москвой?
- Я не думаю, что тут есть какое-то соперничество. Мне трудно провести здесь какой-то водораздел, стилистический или там идеологический. Я не вижу большой разницы. Возможно, питерские авторы, те, кого я знаю и люблю (Павел Крусанов, Сергей Носов, Вадим Левенталь, Герман Садулаев, Илья Бояшов), больше любят традицию, более консервативны (как стилистически, так и идеологически), более урбанистичны, чем москвичи. Но это мое, сугубо личное мнение.
- В 2015 году вы представили публике совсем не консервативный проект - книгу «И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы», основой для которой послужили лекции, прочитанные вами и Дмитрием Ореховым в рамках литературной мастерской. На какую аудиторию рассчитана книга? Как сложился ее замысел?
- Замысел книги вызревал давно. Я решил написать именно не филологию, а эссеистику, заговорить как аналитик от своего лица, а не от лица коллективного знания, и написать живо, весело, с элементами игры, веселой науки. Мне показалось, что в филологическом знании есть некий ресурс для творчества. Начиная эту игру, я, с другой стороны, все же решил сохранить некую научную составляющую, поэтому книга может быть вполне прочитана филологами. Но своим главным читателем я вижу именно молодого, начинающего автора. Я предлагаю серию разборов, чтобы показать приемы, которыми вполне можно воспользоваться, которые можно освоить и даже желательно освоить. Другая задача - научить читать. Это искусство достаточно сложное, и далеко не все, кто знает буквы, умеют по-настоящему прочитывать тексты. Но главное - это уметь сочинять. Сочинение и чтение - это две неразрывные составляющие литературной игры. Если вы не умеете читать тексты, классические, например, вы не сможете сочинять. Но формула верна и наоборот: только тот, кто сочиняет тексты, по-настоящему умеет читать.