Продолжение. Начало в №45, 46, 47


Обсчитали на десять баллов. Я был председателем московской городской медальной комиссии в течение пяти лет. Потом, в другое время, членом медальной комиссии нашего округа и города. Консультировал в своей школе всех, кто подавал на апелляцию, в эпоху ЕГЭ. Такого перепада не было ни разу. Но на апелляции ничего не изменили да к тому же сказали, что если не согласится, то можно ведь и еще на 5 баллов снизить.
А как проходила эта апелляция! В том же доме, возможно, на том же этаже с учениками в этом году общались по скайпу. Кто знает, может быть, это еще один шаг к желанной цифровой школе. Но это было унизительно и оскорбительно. (На другой день я прочел о суде, который рассматривал судьбу двух миллионов долларов, которые инкриминировали Улюкаеву как взятку. Сам Улюкаев уже был в местах не столько отдаленных и участвовал в обсуждении по скайпу. Там скайп был оправдан и логичен.) К тому же ученик получает тот экземпляр работы, который он писал. Он не видит замечаний экспертов, которые проверяли. Но и по скайпу их не покажешь. А теперь представьте: при поступлении в вуз именно этих баллов и не хватит, чтобы попасть на бюджет. И на кого подавать в суд? Только не будем все сваливать на стрелочников. Безграмотно составленное экзаменационное задание не могло не привести к роковым просчетам при проверке. Еще хорошо, что, что бы ни писали выпускники, формулируя проблему этого текста, всем поставили зачетный балл.
Я попросил прочесть это сочинение отличного корректора. Ошибок в работе найдено не было. Хорошо понимаю, что одно сочинение одного из вариантов всего лишь частичка в проведенном экзамене. Но случай этот помогает выйти и на фундаментальные проблемы образования и просвещения. Остановлюсь лишь на двух из них.
Начну с самого больного. В 1964 году я провел две недели в школе №201 имени Зои и Александра Космодемьянских, где знакомился с опытом работы Зинаиды Николаевны Кулаковой, учившейся в школе вместе с Зоей.
Когда-то мы, мои ученики и я, в походе на Бородино проходили через Петрищево и попросили предоставить нам ночлег. Нас разместили в доме, где провела последнюю свою ночь Зоя.
На третьем, если не ошибаюсь, этаже школы был развернут музей Зои и Александра Космодемьянских. Он вызвал у меня неоднозначные чувства. Преклонение перед подвигом. Но через двадцать с лишним лет невозможно было узнать, с каким же заданием пришла Зоя в Петрищево. Я спрашивал - мне отвечали: «С заданием». Сегодня об этом можно прочесть в Википедии. Но тогда недоговаривали. А это всегда вызывает ненужные сомнения.
Но главное было в другом. Повседневная жизнь школы есть повседневная жизнь школы. Ученики на переменках шумят, спорят, обсуждают, разговаривают, грызут яблоки. И это все абсолютно нормально. Но ведь на стенах фотографии, которые нашли у убитого немца: Зоя на эшафоте в последние минуты жизни и после них. На стенах привезенная французами земля, смешанная с пеплом, из Орадура, где эсэсовская рота деревню уничтожила, мужчин расстреляла, а женщин и детей сожгла в храме. И было это 10 июня 1944 года, через три года после Петрищева.
И когда все это и многое другое перед тобой каждый день и на каждой перемене, то невольно начинает восприниматься всего лишь как декор школьной рекреации, становится будничным, повседневным, привычным и уже никакого трепета не вызывает. Я особо пойму все это потом, во время туристической поездки в Израиль, в мемориале, посвященном холокосту. В небольшом зале три детские фотографии, свеча, которая отражается в зеркалах стены, и скорбный голос, который читает список детей, жертв холокоста. Три-четыре имени за то время, что ты идешь по этому маленькому пространству.
Я сказал то, что думаю, директору школы. Он был разъярен: самая известная школа в стране, чуть ли не ежедневно делегации и посетители, и какой-то мальчишка (мне было 34 года) еще учить будет его?!
Но сегодня я должен отдать должное директору школы. Когда через год я вновь пришел в школу, музей был перенесен в специальное помещение. Скорее всего о том, что я сказал, говорили и другие посетители этого музея.
Пройдет время, и я поеду в Минск, а оттуда в Гродно, к Василю Быкову. В Минске я попросил своих знакомых подсадить меня в экскурсионный автобус и взять на экскурсию в Хатынь.
Было это в 1976 году. Потом, когда мы встретились  с Василем Быковым в Гродно, я рассказал об этой экскурсии. «Приехали. Там был большой памятник единственному человеку, который остался в живых (он весь день был в лесу). На памятнике он держит на руках мертвого, сожженного ребенка. Наша экскурсионная группа останавливается у этого монумента. Меня фотограф просит отойти: я не из их группы. Все веселы, оживленны, радостны, кто-то обнял женщину». Быков слушал меня, опустив глаза.
А потом я прочитал развернутый отчет Высшей школы экономики о первом итоговом сочинении, проведенном в школах в 2014 году. Там проверили почти 12 тысяч сочинений. Лишь процентов 10 из них были нормальными, хорошими, искренними и разумными. Все остальное… Самыми страшными оказались сочинения о Великой Отечественной вой­не. Сочинение проходило в начале декабря 2014 года. А тема войны на уроках истории и литературы шла во втором полугодии. Но что посеешь, то и пожнешь. Несколько цитат из отчетов проверяющих.
«Общее впечатление появилось, когда проверено уже десятка два работ, и не отпускало до самого конца: я читаю один и тот же бесконечный и бессмысленный, очень плохой текст, который создан человеком, не умеющим и не желающим ни читать, ни писать, но вынужденным собрать вместе несколько сотен слов на чужую тему с непонятной целью и ужасно скучным для него содержанием».
«Стереотипность мышления характерна для абсолютного большинства работ. Плагиат присутствовал практически везде. Сплошные клише, без тени сомнения. И гордая самоуверенность, что, повторив неоднократно понятия «патриотизм», «духовность», «нравственность», автор обречен на положительный результат».
«Общий недочет многих работ - уход от конкретной темы к общим рассуждениям, явное использование заготовок, неумение как-то эти заготовки развернуть в нужную сторону, использовать, а не бездумно скопировать. Особенно это касалось тем, связанных с вой­ной».
«Как строилось типичное сочинение о вой­не? Вступление: «Война… Война - это непроглядная тьма и одиночество, голод и смерть, это бессилие и боль». Желание говорить «покрасивше» присутствовало в каждой из таких работ: чем больше пафоса - тем лучше! Словесная шелуха скрывала шаблонность мысли и отсутствие своего взгляда на произведение. Дальше во вступлении обязательно сказано о том (относится ли это к темам или нет, не важно), что «наша задача помнить о войне».
«Не могу не отметить склонность школьников к превосходным степеням у эпитетов, война сплошь была «ужаснейшей», «страшнейшей», любые испытания - «тяжелейшими», страдания - «сильнейшими» и «жесточайшими». Дальнейшее рассуждение часто демонстрировало стремление выпускника вписаться в беспроигрышные «правильные» трактовки произведений: если писали об Андрее Соколове - обязательно с акцентом на том, что жестокость войны не убила в нем гуманности, если брали «Сотникова», то ради оппозиции героизма и предательства. Смысловых полутонов или авторских сомнений словно бы не слышат - редко задумываются о том, как неоднозначны могут быть мотивы тех или иных поступков.

Продолжение следует