- Дмитрий, в книге «Пальто и собака» много эпизодов, знакомых вашим читателям по Фейсбуку. Внутри сборника, как это часто случается с блоговой подборкой, они читаются по-иному, нежели в ленте, и складываются в цельный сюжет, контрастируя, впрочем, с мировоззренческой и даже несколько поучительной цельностью эссе книги «Воденников в прозе». Почему вы решили выстроить эти книги именно так? Чем они отличаются?
- Я не строил эти книги. Составитель второй - Полина Рыжова, мой прежний редактор в Газете.ру, куда я пишу и по сей день колонку (вот что мне и правда интересно). А составитель книги «Пальто и собака» - моя подруга, живущая в Германии, Ирина Краснова. Так вот, это Полина предложила такое деление книги «Воденников в прозе», как и название, кстати. Но, возвращаясь к сути вашего вопроса, мне не очень нравится сейчас, что происходит с миром. Он меня тревожит. Там сейчас закрутилась какая-то ерунда. Поэтому в «Воденникове в прозе» мне важно было проговаривать эти вещи. Типа говорить: «Остановитесь», хотя кто я такой, чтобы это говорить. «Пальто и собака» - это же в чистом виде игровая книга (ну кроме стихов). Половина ее написана моей таксой Жозефиной Тауровной. Какое уж тут поучение? Чему она может научить? Ну если только спать, на всех бросаться и есть. Вот сегодня она написала мимо лотка (она утром ходит по малой нужде в лоток). Вот этому она может научить.
- А для чего вообще собирать в книгу стихи разных лет, учитывая то, что в последнее время вы во многих интервью педалируете тему отказа от поэзии?
- Когда тебе предлагает, причем само (то есть ты для этого не сделал ни малейшего усилия), престижное издательство в крутой линейке сделать твою книгу, ты как-то не думаешь о том, какой в этом смысл. Стихи были написаны, по-видимому, они нужны кому-то (мне и сейчас, после выхода «Небесной лисы», в сетях вешают из разных стран сообщения, хэштеги, что ее привезли по почте, последний такой пример был, например, из Америки), они продаются, их читают, они нужны. Странным снобством было бы написать в ответ: «Я давно не пишу, я мертвый поэт, к чему?»
Стихи живут и без книг. Вся Сеть полна стихами. И однажды, когда упал мой сайт, который, к слову сказать, тоже не я сам делаю, я собирал для какой-то публикации стихотворения по Сети. Но в книге есть смысл жеста. Их собирают под одной обложкой. Они лежат, как в гробу. Коробочка - это же тоже гроб. Мы там хоронили в детстве бабочек. Но вот коробочку открыли - и вдруг бабочка вылетает. Ожила. Да причем не одна. Ну да, остались на дне коробки две-три мертвые особи. Но остальные полетели.
Для этого и делается книга.
- При чтении ваших стихов иногда создается впечатление, что «стиховая» ткань тяготеет к постоянной эссеистической подкладке. Текст, не будучи сопровожден эссе, не теряет в целостности и гармоничности, но подвижная граница между ними как бы ведет за собой проясняющий контекст. Считаете ли вы эти способы высказывания пограничными или они скорее для вас разведены в пространстве?
- Для меня стихи - это звук и тема. Иногда они мимикрировали под публицистическое высказывание. Ну или даже пусть таким и были. Но главное - там всегда было все равно другое. И сюжет - это только подпорки. Настоящий скелет иной.
- А действительно ли радует освобождение от стихов, о котором вы пишете в предисловии к «Воденникову в прозе»?
- Нет ничего сильнее того момента, когда ты побеждаешь. Стихи - это победа. Это проговаривание чего-то такого, что больше тебя. На что ты даже не имеешь сил и права. С этой стороны освобождение от стихов не может быть прекрасным. Как будто ты лишился магической силы. Но с другой стороны, вот больше ты не можешь двигать перстом скалы, проходить сквозь стены, извлекать из пальца огонь. Тут-то и происходит освобождение. Ты больше не конь, не кентавр, не зверь-цветок, ты просто человек. И это счастье. Тебе дали прожить вторую жизнь. Мало кто может этим похвастаться. Я тут недавно читал (а потом и писал) про один обычай в Испании. Там те, кто пережил клиническую смерть, ложатся в гробы, и их несут родственники к одной церкви, кажется, Святой Марты. Места в церкви мало, на площади тоже. В общем, дикость и язычество. Но картинка великолепная: по улице движется шествие, люди несут гробы, гробов много, людей еще больше. Вся семья несет ладью смерти, а в ней лежит живая бабушка и разговаривает по мобильному телефону. Вот я та бабушка. Мне нравится.
- Сознание россиянина в вашей эссеистике совсем не предстает освобожденным. Даже наоборот: зашоренным запретами, стереотипами, травлей «инаких». Связываете ли вы эту зашоренность с состоянием современного российского общества? Где ее ис­токи?
- У нас, конечно, не все в порядке, но я вас уверяю: эта зашоренность, пусть и другая, существует везде. И среди европейцев, и среди наших эмигрантов. Мы часто просто злые обезьяны, которые только научились стучать по клавишам и иногда по ним попадать. А наша обезьянья глупая и злая сущность никуда не уходит. Ты можешь быть замечательной писательницей (есть у нас такие примеры), а прикармливать одних упырей. Или быть хорошим прозаиком, но что ни пост в Facebook, то чушь. Простим их, точнее, простим самих себя. Мы и есть сами себе эти запреты и эта зашоренность. Ничем мы не блестим, как говаривала Татьяна Ларина. Правда, и простодушия у нас ни на гран.
- Вы активный пользователь соцсетей, ежедневно пишете в Facebook. И даже иронизируете над аудиторией, слегка провоцируете ее в ваших пустяковых на первых взгляд постах. Тому аду, который скрывается за «социальным поглаживанием», посвящено одно из эссе «Воденникова в прозе» - «Ночные голоса»…
- Иногда мне кажется, что из них вообще надо уйти. И тогда это истерическое видение мира схлынет. И ты увидишь все как есть. Что в Сети преобладают истерики, манипуляторы (я не исключение), люди, которым не хватает самих себя. Ну какое мне, право, дело, стояла ли Дапкунайте на столе в читальном зале Ленинки? Никакого. Она прекрасна. И Дапкунайте. И Ленинка, кстати. Но все дураки успели высказаться. И я в том числе. Другое дело, что, когда ты пишешь на общественные темы, тебе надо быть в курсе любой глупости. Вот я и читаю. Но, если бы мне дали миллион евро, я бы только ходил свои километры (я хожу по 15 в день) и постил бы одни граффити, которые нахожу во время своих пеших рейдов. И стал бы счастливее всех живущих в Египте. По крайней мере, не просыпался бы с таким тревожным чувством утром: что там еще произошло? И даже не читал бы ленту. Но миллион евро мне почему-то никто не дает. Подлые люди!
- А поэт может быть подл? Когда наступает тот предел, за которым органичная «непристойность» поэта, о которой вы пишете, становится бесстыдством?
- Был такой поэт Тиняков, современник Кузмина и Ахматовой. Он писал такие в чистом виде смердяковские стихи, а в свободное от писания этих стихов время сидел на Невском и собирал милостыню. Это было совершенное и законченное моральное падение. Не из-за милостыни, а из-за всего остального. Но даже это не сделало его не­по­этом. Он же писал. И главное, что там действительно что-то пульсирует иногда в его текстах. Хотя в общем корпусе они, конечно, утомительные. Так что, наверное, этот предел никогда не наступает. Стихи вообще странная вещь. Как лишайник. Или опоясывающий лишай. Растет сам по себе.
- Что способно их погубить?
- Та же политика, или тролльство, или сведение счетов. Кстати, это легко показать - удивительное дело - не на стихах. Я читаю, к примеру, замечательную статью Дмитрия Быкова про Заболоцкого. И вот идет фраза. Она очень информативна, она точна, глубока и нежна (к Заболоцкому), и вдруг бух-бабах: последнее придаточное предложение напоминает по интонации базарную склоку. Это Дмитрий Быков свел счеты со своими современниками. И это забавно, и это смешно, и это интересно. Но представляете, если бы это было в стихах?
- У вас в стихах тоже много упоминаний современников, правда, с благодарностью. Многие из них литераторы, начинавшие вместе с вами в 90‑е, во многом открывшие поэта Воденникова. Какие чувства вы испытываете к ним по прошествии времени?
- Уже никаких. Жизнь так меняется (это легко посмотреть не по литературной жизни, а по личной: тех, кого ты любил, ты разлюбил, с теми, с кем дружил, разорвал отношения, кто-то предал тебя, кого-то ты), что, кроме того, что когда-то эти люди составляли какой-то твой смысл, ничего не остается. Ну чувствуешь только, пожалуй, благодарность, что были.
- А какую роль тогда выполняют эти отсылки?
- Отсылки делали твое стихотворение документом. Условный читатель, собственно, мог и не знать, о ком речь. Но это как в письме. Какое нам дело, кто такой Николай Иваныч Селедников? Никакого. Но, если в стихотворении, которое нас ранит или просто трогает, есть это имя-отчество с фамилией, оно как бы становится доказательством, что он там неспроста. И что мы можем найти его (якобы или нет) и спросить: «Так все и было?»
- Тогда интересно: каким образом сюжет мизантропии - «не люблю людей», подспудно, кажется, проявляющийся и в тоне вашей эссеистики, ханжеские герои которой действительно не располагают к любви к себе, сочетается с этими постоянными паролями? Перекличками вообще полны ваши стихи: там и узнаваемые Анна Андреевна, Елена Андреевна, Ян Сатуновский…
- Ну, во-первых, эти люди умерли. Кто-то давно, кто-то не очень. Во-вторых, это не вполне люди, это поэты. Как людей я бы их, может, и не любил бы. Но я, слава Богу, был лишен возможности увидеть их с обычной стороны. Они для меня остались только в текстах. Хотя эти тексты тоже как бы «документальны». И между прочим, с теми же именами, которые мне как рядовому читателю тоже ничего не говорят, но работают.
- «Я всегда хотел узнать, что люди у Бога просят. …когда один на один остались ты и Бог». О чем говорит эссеист Воденников со своим внутренним Богом и принципиально ли отличается этот Бог от бога поэтического?
- Ну Бога вообще нет, я атеист. Поэтому не знаю, чем отличается один несуществующий бог от другого. Но для меня эссе - это способ сделать свою позицию внятной. И попытаться образумить людей. А иногда (и часто) себя. Я же тоже, как и все, недобрый, глумящийся и завистливый. Я пытаюсь себя очищать. Теми же эссе. Я вообще старой закалки человек. Я считаю (возможно, неправильно), что слово может сделать тебя лучше. Или хотя бы попробовать.