- Пристрастие к одиночеству, чтение вместо прогулок, кажется, что все в рассказах о вашем детстве предопределяло писателя Александру Маринину. А сами вы в школьные годы ощущали себя писателем по складу характера?
- В школьные годы вряд ли подросток может отчетливо и адекватно представлять, что такое «писатель». Нам может в том возрасте казаться, что это так классно - сидеть и выдумывать из головы, а не учить по учебнику, на этом детские представления о писательстве, как правило, заканчиваются. Кроме того, в школьном возрасте мы сами себе кажемся уже совсем взрослыми, и нам даже в голову не приходит, что для написания даже рассказа, не говоря уже о повести или романе, нужно иметь за плечами определенный жизненный опыт, а в голове - осмысление этого опыта и хоть какие-то выводы, которыми имеет смысл поделиться с читателями. Я уже не говорю о том, что работа писателя требует усидчивости и кропотливости, тщательности и дотошности, а в школьные годы мы, как правило, об этом не задумываемся вообще. Поэтому мой ответ на ваш вопрос: нет. Усидчивой и терпеливой я действительно была, это правда, но писателем быть не собиралась и подходящей к этой работе себя не ощущала.
- Вы упоминали, что комплексы, закладываемые с детства родителями, затем успешно «корректировали» ваши близкие. Как происходил процесс «коррекции»? Играло ли роль в большей степени личностное усилие или окружение?
- Вы совершенно правильно взяли слово «коррекция» в кавычки, потому что я имела в виду (и так оно и было на самом деле), что заложенные в детстве комплексы сформировали определенную модель поведения, и эти мои особенности весьма успешно эксплуатировались окружающими, порождая во мне убежденность, что именно так и правильно, так и должно быть. Не нужно быть громкой и яркой - это нескромно. Не нужно заявлять о своих желаниях и потребностях, ибо кто ты такая? Нельзя быть навязчивой и повторно обращаться с одними и теми же просьбами и вопросами… И так далее. Вот и представьте, насколько удобно людям было общаться с такой чудесной, белой и пушистой лапушкой. Таким образом, процесс «коррекции» заключался не в искоренении качеств, а в укреплении их правильности. Признаюсь: все это сделало мою жизнь значительно труднее. И сейчас у меня уже достаточно сил и знаний, чтобы самостоятельно провести истинную коррекцию, но в то же время достаточно ума, чтобы понимать, что на седьмом десятке вряд ли имеет смысл это делать. Я такая, какая есть, и благодаря именно этой структуре личности живу сегодня так, как живу. Меня эта жизнь вполне устраивает, а если я начну вносить коррективы в себя, то за этим автоматически последуют изменения в жизни. К этим изменениям я не готова и не хочу их.
- Один из сквозных психологических сюжетов вашей прозы - нелепость стереотипов, навязанных нам с детства. Дайте совет: как найти золотую середину между правилом, не вырождающимся в шаблон, и пониманием многооттеночной картины мира?
- Давать советы - занятие неблагодарное, особенно когда этих советов не спрашивают. Поэтому ничего и никому советовать не стану. Могу только поделиться некоторыми соображениями. В те годы, когда я училась, в нашей школе работал замечательный педагог Юлий Анатольевич Халфин. К сожалению, мне не довелось учиться у него, он вел русский язык и литературу в других классах, но даже мне, девчонке, было понятно, что это педагог-новатор, педагог необыкновенный. Он как раз и учил думать самостоятельно, не поддаваясь навязанным извне стереотипам. Юлий Анатольевич ушел из жизни, но оставил нам мемуары, которые мне повезло прочесть. Если кому-то нужны советы о том, как совмещать уважение к правилу с осознанием многооттеночности картины мира, могу адресовать к этим мемуарам, они доступны в ФБ. И еще могу поделиться чисто практическим соображением. Для работы над новой книгой я нашла и внимательно прочитала учебник литературы для 10‑го класса, по которому училась и сама когда-то (издание 1972 года). И поняла - ни за что и никогда подросток не заинтересуется произведением, которое подано в учебнике «правильным» образом. Более того, даже если школьник не станет лениться и все-таки прочтет первоисточник, он увидит в нем только то, на что его запрограммировал учебник, а огромные пласты мыслей, коллизий, характеров пройдут мимо его сознания. Все-таки (и это мое глубокое убеждение) нельзя сначала читать учебник, а потом текст. Даже если современные учебники не грешат идеологизированностью, как это было в мое школьное время, все равно у каждого учебника литературы есть автор, а автор - это всегда субъективность восприятия. Мы видим в чужом тексте то, что откликается в нашей душе, но души-то у нас разные. Наверное, не стоит лишать человека права и возможности прочесть любой текст своей собственной душой, своими глазами. А ознакомиться с позицией учебника он всегда успеет.
- «С этого дня у меня больше не будет начальника», - пообещали вы своим близким, выйдя в отставку. Сейчас для вас свобода - радость, дарованная самой себе за годы принуждения, или ежедневное преодоление «в пользу писательства»?
- Сейчас свобода для меня - это возможность выбора между «надо - хочется» и «надо - разумно», а вот составляющая «надо - велено» в списке альтернатив отсутствует, что, собственно говоря, и является самым главным для меня. Все решения я принимаю сама. Да, зачастую это происходит под давлением обстоятельств, и да, зачастую приходится выбирать между плохим и очень плохим, а не между хорошим и очень хорошим. Но это всегда мое собственное решение, и я готова расплатиться за последствия его принятия. В этом и состоит моя свобода. «Человек за все платит сам, и потому он свободен». К сожалению, в школе, когда изучали творчество Горького, эту цитату трактовали заведомо лукаво, приписывая определению «свободен» смысл «свободного пролетарского труда». А ведь для учителя этот монолог Сатина мог бы стать прекрасной основой для того, чтобы поставить подросткам мозги на место и заложить в них каплю мудрости. Кстати, именно об этом мой роман, который я только что сдала в издательство, он весь построен на анализе текстов Горького и на идеях о том, как можно было бы в советское время преподавать литературу, не вступая в открытую конфронтацию с официальной идеологией, но при этом прививая подросткам интерес к книгам.
- Что для вас сейчас вылазки на телевидение, общение с журналистами, с читателями за пределами сложившегося круга? Скорее целенаправленный выход из зоны комфорта или органичная потребность натуры?
- Вылазки на телевидение и общение с журналистами - это одно, встречи с читателями - совсем другое. Да, вы правы, для меня проблема выйти из дома и куда-то поехать, особенно я не люблю телевидение, потому что это съедает кучу времени, а сотрудники редакций, которые «подсказывают в ухо» ведущему, крайне редко бывают достаточно квалифицированными, чтобы подсказывать умные и интересные вопросы. В последние годы я стала принимать приглашения на ТВ очень редко и чрезвычайно избирательно, мне просто жаль тратить силы и время на скучные затеи. С журналистами обычно бывает проще: есть возможность попросить показать вопросы заранее и, если они совсем тупые, просто отказаться тратить время на непрофессионала. В любом случае все эти затеи для меня обременительны, но я понимаю, что нельзя осесть дома и ни с кем не общаться. Поэтому делаю над собой усилие и выхожу из зоны комфорта. Что же касается встреч с читателями, то это приносит радость, удовлетворение, дает мне возможность увидеть лица и глаза людей, которым интересно то, что я делаю, услышать их вопросы и понять, что интересно им. Это прекрасный и продуктивный обмен и информацией, и эмоциями, и энергетикой. Хотя чисто физически это тоже очень тяжело, потому что среди людей, пришедших на такую встречу, обязательно найдутся такие, кто относится ко мне негативно, недоброжелательно, и даже если они не зададут ни одного вопроса и не произнесут ни одного слова, источаемый ими негатив я всегда «поймаю» и после этого несколько дней буду болеть.
- Проза для вас в большей степени документ, требующий дотошной сверки фактов, или художественный вымысел?
- Я уже говорила, что написать книгу - это не «сесть и придумать из головы». То есть придумать-то можно, а вот изложить придуманное, рассказать историю, создать фабулу, которую своими поступками приводят в движение персонажи, имеющие определенный характер, склад личности, - это работа кропотливая и трудоемкая. Нужно продумать детали, нужно их не забыть и не перепутать, нужно связать логически характер и поступок, а если поступок не вытекает из характера, нужно придумать этому объяснение. Одним словом, вымышленный мир может быть придуманным с первого до последнего слова, но в нем все должно подчиняться внутренней логике. Даже если у человека есть талант, он обеспечивает только 5% результата, а остальные 95% обеспечиваются чисто ремесленной тщательностью и старательностью.
- Изучение личности преступника «лицом к лицу» в рамках вашей первой профессии - экстремальный психологический опыт. Какие черты детства и юности помогли вам воспринять эту, в общем, экстремальную ситуацию как приемлемую?
- Опыт работы с лицами, осужденными за совершение тяжких преступлений, был очень и очень важным и полезным для меня. Но экстремальным он не был именно в силу вышеуказанных свойств личности, воспитанных с детства. Ну и, разумеется, в силу молодости. По местам лишения свободы я начала ездить в 23 года, то есть была настолько молода и глупа, что не испытывала ни страха, ни волнения. Для меня это была просто работа, интересная, новая, в известном смысле трудная, потому что я еще не умела ее делать хорошо. Но не более того. Кроме того, я выросла в семье юристов, и о том, что люди совершают преступления и их за это наказывают и отправляют отбывать наказание, знала с самого рождения, так что удивить меня общением с преступниками - убийцами или насильниками было довольно трудно.
- После выхода в отставку вы продолжали писать в отдельном кабинете, организованном вашим бывшим начальником для вас, по собственным словам, ради довлеющего над вами «писательского кнута»… Продолжаете ли вы писать в отдельном офисе?
- Действительно, после выхода в отставку я много лет работала в помещении офиса моего литературного агента, но в последние годы работаю только дома. Мы не молодеем, и ежедневно ездить куда-то мне становится все труднее. Кроме того, есть серьезные и давние проблемы со спиной, которые не дают мне работать за столом больше одного часа в день. Теперь я могу работать, только сидя на оттоманке, то есть пришлось полностью перейти на домашний режим.
- А как происходит погружение в работу над материалом после его основного сбора? Ежедневники, записные книжки, самоизоляция от социальных сетей?..
- Погружение происходит уже во время сбора материала, и тут без записных книжек никак не обойтись. Обычно это толстые блокноты в твердой обложке. В одни записывается собранная информация, которая кажется полезной для будущей книги, в другие - соображения о сюжете и персонажах. Затем идет в ход третья группа блокнотов, куда записываются идеи, совмещающие информацию из блокнотов первых двух групп, например биографии персонажей, расписанные по годам, местам жительства, местам работы, вехам личной жизни. Когда начинается работа над текстом, все блокноты находятся под рукой, я в них постоянно заглядываю, потому что удержать в памяти такое количество информации бывает трудно. От социальных сетей я не самоизолируюсь, мне это не нужно. Просто есть время - один час вечером, когда я выхожу в Сеть, читаю посты, отвечаю на сообщения, общаюсь с теми, кто мне близок и дорог. Да, когда я работаю, я стараюсь ни на что не отвлекаться, кроме по-настоящему необходимых вещей, но ведь я живой человек и не могу работать 24 часа в сутки. А когда я не работаю, почему не выйти в Сеть? Чему это может помешать? Другое дело, что, когда я плотно работаю с текстом, я не читаю книг, кроме тех, которые нужны непосредственно для работы. Не читаю, потому что я благодарный читатель и уважаю чужой труд. Я настолько погружена в собственную работу, что через каждые два абзаца чужого текста начинаю цепляться мыслью за свою книгу, и внимание ослабевает. А мне хочется полностью вникнуть в то, что написал другой автор, понять его идею, его настроение. Для этого в книгу нужно погрузиться и уже не выныривать. У меня не получается совмещать такое чтение с интенсивной работой. А дозированное общение в социальных сетях подобного погружения не требует и работе не мешает.