- Роман, вопрос «о чем писать» всегда актуален. Как ты отвечал на него двадцать, десять лет назад и сейчас? Есть ли какое-то отличие, динамика?
- Почти с самого начала своего занятия литературой я не задавался этим вопросом. После короткого периода опытов в приключенческой, исторической литературе я стал писать о том, что происходит со мной, что меня окружает. Случилось это еще в школьные годы, мне было лет четырнадцать. С тех пор об этом и пишу. Конечно, с попытками ухода в другое время, в других персонажей. Из недавних удачных, как мне кажется, попыток - это рассказ «Дедушка», опубликованный года два назад в журнале «Урал», рассказы «Аркаша», «Возвращения». Один уже вышел в «Новом мире», другой обещают выпустить в сентябрьском номере того же «Урала». А так - более или менее время, в котором я в данный момент живу, герои и персонажи, которые имеют прототипы. Так называемая повседневная жизнь дает множество сюжетов для прозы.
- Сейчас литераторы стали много внимания уделять теме распада СССР, девяностым, вот и ты об этом пишешь в своем «Дожде в Париже». Это сейчас мейнстрим? В этом больше моды или подошло время для осмысления того периода истории?
- События самого конца восьмидесятых - первой половины девяностых, конечно, были шоковыми для общества. А в состоянии шока, как говорят, ничего не чувствуешь, даже страшную боль. Сейчас мое поколение, люди постарше, чуть младше начинают все чаще оглядываться туда, в те годы, и пытаются разобраться, что случилось, что мы потеряли, что приобрели. Не в глобальном смысле, а в основном в мелочах жизни. Не сказал бы, что в литературе это мейнстрим, но довольно сильная повествовательная жила… Я и в девяностые довольно много писал о том времени, некоторые мои вещи меня самого сегодня удивляют. Иногда приятно, а чаще - нет. Но тогда нужно было писать именно так, как я считаю. Зафиксировать те типы, те обстоятельства, те ценности, отношения. Было дикое время, и о нем писать сладенько было нельзя. В «Дожде в Париже» действие все же происходит в 2014 году, и герой именно вспоминает о восьмидесятых, девяностых, нулевых. Его воспоминания могут быть субъективны. Объективную прозу о тех десятилетиях я писать не решаюсь. Да и вряд ли она возможна.
- Для чего это необходимо, на твой взгляд? Чего тут больше - ностальгии, каких-то терапевтических соображений или это важно для лучшего понимания нашего времени? Не завязнем ли мы в спорах об этом времени, которые могут быстро стать пустыми и спекулятивными?
- Лучше завязнуть в спорах о девяностых, чем о Владимире Красное Солнышко, Иване Грозном или Октябрьской революции. Впрочем, историки могут возразить, что без Ивана Грозного не было бы 1993 года, скажем, и, в общем-то, окажутся правы… Последние три десятилетия необходимо полнее отразить в художественной литературе. Истины такая литература не дает, но отдельные произведения иногда становятся практически оправданием страшного, кровавого периода нашей литературы. То есть если на некие весы положить Отечественную войну двенадцатого года и «Войну и мир» или Гражданскую войну и «Тихий Дон», то чаши наверняка уравновесятся. Подобного произведения о девяностых, как мне кажется, не написано. А в это десятилетие погибли сотни тысяч людей на территории бывшего Союза, и в основном это были молодые, крепкие, отважные мужчины. Сводить их деятельность и гибель к бандитским разборкам, или к межэтническим конфликтам, или к войне в Чечне - неправильно. Это был некий громадный процесс, который требует именно художественного осмысления и выражения.
- Тебе не кажется, что сейчас литературе необходимо заново открывать для читателя страну, заниматься в том числе сбережением пространства, встать на пути разрастающейся пустыни, «медвежьих углов», показывать привлекательность центробежного пути, что, собственно, ты и делаешь?
- Андрей, для меня это очень сложный вопрос… Есть художественная литература и есть другие направления литературы, в том числе публицистика, а теперь и посты в разно­об­раз­ных соцсетях. Большинство писателей - талантливых художников слова - предпочитают заново открывать страну, сберегать пространство и так далее в публицистике, постах. Романы, повести и рассказы они пишут в основном о другом. У меня был период, когда публицистика казалась мне очень важной и действенной - это примерно с 2011 по 2015 год. Но потом я вернулся к форме прозы. И вижу, что хорошо ли плохо, но о важных вещах я говорю в ней намного больше, чем многие мои литературные сверстники. Природа лепит одних публицистами, других - художниками. Художник может уйти в публицисты, но обратно стать художником вряд ли получится.
- Как бы ты обозначил свое место в литературе? Воспринимаешь ли себя классиком - есть подобные амбиции? Вообще возможно, чтобы современный литератор перешел в разряд классиков, или это все понятия из школьного словаря?
- Что такое классик, я не знаю. Из тех писателей, кого я видел вживую, классиком был, наверное, лишь Валентин Распутин. Он давно не публиковал новой прозы, и его «Деньги для Марии», «Последний срок», «Уроки французского» были словно бы написаны в другую эпоху, да и, не побоюсь своего ощущения, другим человеком. Хотя несколько слов, сказанных мне Распутиным, показали, что это действительно - и духовно, и телесно - автор великих произведений. Но уже бессильный, выгоревший, потерявший веру в литературу, да и в людей. Это были горькие слова… Ну а других больших писателей - Лимонова, Маканина, Гранина, Проханова, даже Бориса Екимова - язык не повернется назвать классиками. Впрочем, время рассудит. Себя же классиком я не считаю даже в минуты вдохновения, какого-то полета. Хорошо, если какие-то мои вещи после моей смерти один-другой раз переиздадут.
- Сам-то не хочешь произвести какой-то финт ушами, удивить, чтобы все сказали: вот он - совершенно новый Сенчин?
- Хотеть - одно, а произвести - это очень сложно. Я из так называемых писателей одной темы. Какие-то оттенки могут меняться, но суть остается той же. Может, к сожалению, а может, и к счастью. Писать и в реалистическом ключе, и в каком-нибудь фэнтези, сочинять детективы, историческую прозу на одинаково высоком уровне - это признак какого-то ремесла. В литературе необходим навык, но не до такой степени… А закончу патетически: я пишу о том, что меня по-настоящему волнует, и так, как велит душа.
- Или написать бестселлер с прицелом на тиражи и популярность? Прельщают тебя медные трубы?
- Рецепт бестселлера мне неведом. Когда я читал верстку своей самой известной вещи «Елтышевы», присланную из журнала «Дружба народов», мне казалось, что это проходная повесть. Тему я уже использовал в нескольких повестях и рассказах, герои тоже были для меня неновы. Но «Елтышевы» неожиданно для меня вызвали настоящую бурю. Одну из самых сильных в нашем литпроцессе последнего десятилетия. А скажем, романы «Лед под ногами», «Информация», которые я считаю и сейчас очень сильными для себя, важными для читателей, остались почти незамеченными… Медные трубы немножко мне трубили. Их звук, конечно, не может не прельщать. Но как его вызвать, этот звук, для меня тайна.
- Современная литература, что лабиринт Минотавра: никогда не знаешь, на что наткнешься. Как в ней ориентироваться, чтобы не потерять интерес и не сбежать, есть ли у тебя какие-то рекомендации?
- Рекомендации для читателей? Нет. Я сам как читатель блуждаю в этом лабиринте. Одни, расхваленные даже теми, кого я очень уважаю, кажутся мне нечитабельными, мне просто становится физически плохо после нескольких страниц, а то, что считаю очень сильной прозой, у многих, кому я это рекомендовал, вызывает подобное отравление. У каждого свой вкус. В случае литературы этот нехитрый афоризм куда точнее, чем в случае кулинарии.
- Если бы ты пришел в школу, то с какого текста/автора начал рассказ, чтобы увлечь современной литературой школьников? Или в этом нет необходимости и на ней знак «18+»?
- Смотря в какой класс бы я пришел… Да и вообще преподавание литературы в школе мне кажется очень и очень сложным делом. Требовать учить стихи наизусть необходимо. Это тренирует память, развивает мозг, помогает в математике, других науках. Еще древние греки это поняли. Но как это тяжело, стыдно, мучительно - заучивать, а потом читать стихи перед классом… Да, необходимо за одиннадцать лет дать детям все великие произведения, по крайней мере, русской литературы. Но какой нормальный подросток от корки до корки прочитает «Войну и мир», «Тихий Дон»? Им жить охота, а не сидеть часами, неделями, месяцами за книгой. Для меня лучшей формой знакомства с литературой было чтение книг вслух. И отец нам с сестрой читал - иногда мы с ней тоже читали по странице-другой, - и учительницы иногда читали вслух, причем иногда не из школьной программы. Шукшина, того же Распутина. И это заражало. Хотелось читать самому. А разборы образов Ильи Ильича Обломова, или Печорина, или Чацкого - это вызывало скуку. Тем более что разборы эти были навязаны программами. Сейчас, знаю, и Обломова трактуют иначе, и многих других… А с какого бы текста начал я… Ох, сложно сказать. Если бы школьникам было лет десять-двенадцать, наверное, прочитал бы «Каштанку» Чехова, «Ангелочка» Андреева, «Городскую кошку Ларису» Бориса Екимова… К знаку «18+» отношусь плохо. Если исходить из требований по использованию этого знака, «Тихий Дон» тоже следует закатать в целлофан. Там три-четыре матерных слова присутствуют. Причем матерятся женщины: Аксинья, Наталья…
- Что тебя больше всего раздражает в современной литературе? И, наоборот, что радует в той или иной книге?
- Могу показаться снобом или потерявшим интерес к литературе, но, честно говоря, последние года два ничего не раздражает и не радует. Было время, когда радовали произведения тех, кто пришел в литературу в первой половине нулевых, потом это же поколение стало раздражать тем, что все меньше писало о современной жизни, все больше выдумывало, а не черпало из реальности. В то время - 2004-2015 годы - я довольно много писал статей и рецензий. То восторженных, то злых. Но век литературного критика, как правило, недолог - в XIX веке они часто умирали физически довольно молодыми людьми, нынче уходят в другие сферы литературы… Я много читаю начинающих авторов, вижу у многих будущее, в меру сил стараюсь их поддержать. Может, поэтому нет раздражения. Но и радости тоже. По-настоящему сильных произведений появляется очень и очень мало. По крайней мере, мне как читателю так видится.
- Банальный вопрос: зачем сейчас молодым вообще читать художественную литературу? Источников получения информации вдоволь, прагматики от этого ноль, пресловутое знание жизни, но это тоже палка о двух концах…
- Чтением нужно заразиться. Чаще всего это заражение происходит в детстве, и потом человек испытывает острую тоску, если какое-то время не читает. В последние десятилетия появилось много других источников заражения - телевизор стал поистине безграничным, по сотне каналов, Интернет, компьютерные игры и так далее, так далее… Я не из тех, кто рвет на себе волосы с криком: «Новое поколение не читает, оно вырастет диким!» Да читает оно. Пусть не книги, но, например, паблик «Подслушано», где люди делятся своими историями из жизни, многим молодым очень помогает избежать ошибок, учит жизни… Я придерживаюсь того мнения, что если появится великая книга, ее прочитают миллионы. Но великих книг в последние лет сорок что-то нет.
- Роман, думаешь ли о будущем страны, каким оно тебе рисуется, какие опасности нас там поджидают, пугает оно или радует?
- Думать-то я пытаюсь, но то ли ума, то ли воображения не хватает представить даже близкое будущее. Тем более жизнь научила тому, что все может перевернуться за несколько месяцев. Вспомним 2011-2013 годы, когда казалось, что старая власть вот-вот рассыплется, нужно лишь чуть-чуть ее подтолкнуть, усталость от нее буквально чувствовалась в атмосфере. А в начале 2014‑го произошли события, которые эту власть обновили, и общество уже пятый год ликует и славит ее. Бывшие соратники по оппозиционной борьбе теперь по разные стороны баррикад, шлют друг другу проклятия. Есть примеры и в нашей литературной среде. Поэтому прогнозировать бесполезно. Одно только знаю, что при капитализме Россию будет постоянно лихорадить, ничего крепкого построить не получится. И в народе не будет настоящего подъема - очевидно, что жажда обогащения у людей очень сильна… Конечно, тот социализм, какой я застал почти уже взрослым человеком, тоже был далек от идеального устройства общественной жизни, но он был лучше нынешнего устройства. Жду появления некоего нового учения, которое захватит умы. Уверен, что капитализм не высшая ступень развития.