- Гузель, в своих интервью вы уже говорили о том, что благодаря приглашению организаторов акции смогли увидеть Тотальный диктант изнутри и по-новому оценили его масштаб. Расскажите, пожалуйста, об этом.
- Да, масштаб грандиозный. То, что видят участники диктанта, лишь вершина айсберга. Подготовка ведется задолго, в ней принимает участие большая команда профессионалов. Моя роль в этом проекте довольно скромная. Мы долго и тщательно работали над текстами с экспертным советом. Филологи предлагали изменения, мы обсуждали сообща, что-то принималось, что-то - нет, по каким-то позициям я уступала, какие-то особенно дорогие мне слова сохраняла. Могу сказать, что только в процессе этой кропотливой работы я и осознала, насколько вообще это серьезно: все три текста (а написаны три текста - для трех часовых зон) упрощены, адаптированы, взвешены по уровню «ошибкоопасности». Во всех трех текстах содержится проверка определенных правил. По мнению членов экспертного совета, тексты получились примерно одного уровня сложности с диктантами прошлых лет.
- Известно, что ваш новый роман совсем другой, рассказанная вами история ни в чем не повторяет «Зулейху…». Ни сюжетно, ни образно, ни композиционно. Сходство в одном: от повествования невозможно оторваться, даже после прочтения история очень долго не отпускает. Но главный герой «Детей моих» - мужчина, к тому же учитель (то есть носитель и хранитель культуры). Если у Зулейхи практически не было выбора, то Якоба Баха жизнь постоянно ставит перед выбором. Я не буду перечислять все отличия, поскольку их очень много, скажу лишь о главном - роман «Дети мои», на мой взгляд, о преодолении страха. Начиная работу, вы предполагали, что напишете именно об этом, или просто отталкивались от образа главного героя?
- Я рада, что вы это отметили: роман «Дети мои» действительно другой. История деревенского учителя (или, как раньше говорили, шульмейстера) Якоба Ивановича Баха начала придумываться практически сразу, после того как была написана «Зулейха…», но всерьез я засела за текст два года назад. И первые несколько месяцев были мучительными: все, что писала, получалось очень похожим по стилю, по звучанию, по темам с моей первой книгой. Были придуманы и расписаны шесть различных синопсисов истории про немцев Поволжья (происходящие в разные временные периоды и с разными главными героями), но все написанное в итоге все же пошло в корзину. А я четко сформулировала себе творческое задание: сделать непохожий текст, другой. Не хотелось эксплуатировать успех, повторяться. Конечно, в момент начала работы над текстом было много страхов: понимала, что ко второй вещи отнесутся уже со всей строгостью, то, что простительно в дебютном романе, непозволительно в следующих работах. Также был и «страх самозванца»: все-таки писала я не о татарской деревне, которую знаю с детства, а о неродной для меня теме - о быте, культуре, истории российских и советских немцев. Потребовалось много времени, чтобы как-то справиться с этими страхами. Но только когда три четверти романа уже были написаны, я вдруг осознала, что тема страха просочилась в текст, в каждую сюжетную линию и оказалась тем цементом, который скрепил довольно разные части повествования в единое целое.
- Мне кажется, в структуре романа появилось много такого, чего не было в «Зулейхе...».
- В «Детях моих» несколько измерений. Психологическое измерение - о двойственной природе любви: страстная любовь - к женщине, к мужчине, к собственному ребенку - порождает страх этого любимого человека потерять. И именно через это проходит главный герой - шульмейстер Бах: долгие годы он мучается страхами - о жене, о дочери. Но в той же самой любви кроется и ресурс эти страхи преодолеть. Это Бах понимает уже в конце истории, через двадцать два года после ее начала.
Если же говорить о философии романа, то эта история о мифологичности сознания и о культурной предопределенности личности. Культура, в которой мы вырастаем, становится нашими очками, именно через них мы смотрим на мир. Шульмейстер Бах вырос в немецкой культуре, и потому он наблюдает вокруг реалии раннего советского времени - образование пионерии, раскулачивание, коллективизацию, а видит в происходящем сюжеты германских сказок, во всем узнает знакомые архетипы и мифологические образы: в маленьких тракторах - гномов и карликов, в советских тружениках - героев народных сказаний, в пронырливых партийных деятелях - персонажей сатирических сюжетов. Горнист, уводящий за собой по степи отряд пионеров, кажется Баху гамельнским крысоловом, увлекающим детей к смерти… Весь образный ряд романа построен на визуальных кодах германских сказок.
Хотелось грамотно выстроить и политико-историческое измерение: рассказать о главных вехах истории Немецкой коммуны, пусть и в метафорической форме; понять взаимоотношения этого народа - российских немцев - с государством в лице Иосифа Сталина.
- Могу предположить, что сквозная линия, связанная со Сталиным, появилась у вас не сразу. Почему этот одиозный образ вам потребовался в истории про простого учителя?
- Честно признаться, линия Сталина родилась от отчаяния. Полгода или даже больше я билась над основным сюжетом, и ничего толкового из этих стараний не выходило. Решила отвлечься, написать хоть о чем-нибудь. И вдруг неожиданно пришел образ: Сталин, притаившийся у открытой двери в комнату умирающего Ленина и подслушивающий вождя, словно выпивающий из больного все силы, все остатки жизни. Из образа развернулась целая глава. Затем также сами собой пришли и остальные сцены: приключения Сталина в столице Немреспублики; игра в бильярд с воображаемым противником; кормление бездомных собак… Все перипетии в этих главах вымышленные. А приведенные факты и цифры реальные: я постаралась понять ход мыслей Сталина, логику его отношений с советскими немцами.
- Ваш первый роман в определенной степени дань памяти вашей бабушке, которая была выслана вместе с раскулаченными родителями в Красноярский край. Новый роман кажется связанным с судьбой вашего деда - учителя немецкого языка. В истории Васьки, приемного сына Якоба, нет каких-то прямых параллелей с его судьбой?
- Прямой связи описанных в романе событий с судьбами моих родственников нет. Да, дед с материнской стороны также был деревенским учителем немецкого, как и шульмейстер Бах. Да, дед с отцовской стороны также был в детстве беспризорником, прошел через голод в Поволжье, как киргизский мальчик Васька, приемный сын Баха. Но не более.
Однако эти пересечения с жизнями родных людей очень важны: они, эти пересечения, словно становятся точками опоры в описании прошлого. Через них словно мостик кидаешь в то время. Или, наоборот, приближаешь это время к себе.
- В одном из интервью вы говорили, что в процессе работы над новым романом изучили множество архивных документов, прочли массу воспоминаний и даже ездили в Саратов и Энгельс, чтобы своими глазами увидеть места описываемых событий, ходили в Музей быта поволжских немцев. Расскажите, пожалуйста, об этом опыте.
- Поездка в Маркс - Энгельс была очень важна. Именно после нее, побывав на месте, исходив ногами уже знакомые по описаниям и фотографиям улицы, посмотрев на Волгу с обоих берегов, и получилось выйти из зоны притяжения первого романа, начать писать иной текст. Там замечательные этнографические музеи, кстати. И никакие фотографии не заменят возможности приблизить лицо к какой-нибудь старинной прялке или самотканой рубахе, расписному сундуку или печатке для фигурных пряников и вдохнуть их запах. Вещи дают возможность хоть как-то почувствовать то время.
В энгельсском музее меня ждала замечательная и нежданная находка: там в составе постоянной экспозиции на большом экране демонстрируется художественный фильм «На переломе», снятый в 1927 году на студии «Немкино» (так и оставшийся, кстати, единственной художественной лентой этой студии). До этого я долго и безуспешно искала этот фильм. И вдруг пожалуйста! В картине задействовано много простых людей - обычных жителей Нем­республики. И дома, и дворы, и улицы - все настоящее. Я долго стояла перед экраном: смотрела на лица, многие сфотографировала и использовала позже в описании героев. Так что можно сказать: внешность персонажей описана с натуры.
Также в этом музее я нашла и выставку замечательного немецкого художника Якова Яковлевича Вебера. Он активно работал как раз в то время, когда происходит романное действие - в первые десятилетия после Октябрьской революции. И какие-то сцены в книге «Дети мои» вдохновлены его картинами: общественная варка арбузного меда, густой снегопад на Волге… Есть у Вебера и совершенно жуткие полотна, дающие представление о реалиях тех лет; к примеру, «Под лед!»: ночью провинившихся людей - голых, дрожащих от холода - деревянными рогатинами толкают в прорубь. Этой картиной навеяна сцена расправы над коммунистом в колонии.
- В вашем романе читатель, хорошо знающий германскую (шире - европейскую) историю и культуру, найдет множество шифров и «тайных посланий». За счет этого подтекста роман получился содержательно очень глубоким и потрясающе интересным, хотя даже неискушенный или молодой читатель, считывающий лишь верхний слой, тоже останется доволен. Во время работы часто ли вы думаете о будущих читателях?
- О читателях стараюсь не думать. Стараюсь писать так, чтобы самой было интересно прочитать через пару-тройку дней. Если текст действует, тянет за собой, значит, все в порядке. Если этого «внутреннего течения» в написанном нет, значит, что-то не так.
Да, хотелось сделать многослойное полотно, чтобы текст работал на разных уровнях.
- Все, кто следил за судьбой вашего дебютного романа, знают, что она сложилась более чем удачно: по роману снимают многосерийный фильм, в Башкирском драматическом театре поставили спектакль, который идет уже пятый месяц. Книга переведена на 29 языков. Получаете ли вы отклики от иностранных читателей?
- Да, время от времени я получаю через Фейсбук благодарности от читателей из разных стран, обычно это коротенькие приятные слова, два-три предложения, не более, и все. У меня нет картины того, как воспринимается роман в разных странах. Осторожно предположу, что все же тема раскулачивания и жизни на поселении довольно далека от зарубежных читателей, они видят в книге скорее личную историю героини, ее психологический путь. В странах с советским прошлым - Украине, Эстонии, Латвии, Чехии - наверное, у книги есть читатели, которые сами пострадали от репрессий (или предки которых пострадали).
- Гузель, в последние два года вы много бываете за границей и индивидуально, и в составе писательских делегаций. О чем они вас там спрашивают?
- Мне не кажется, что читатели за рубежом чем-то сильно отличаются от наших соотечественников. На встречи приходят умные, интеллигентные, заинтересованные люди. Вопросы, которые я слышу в Германии или Франции, часто о том же, что и в России: о значении исторической памяти и о том, имеет ли она национальность; о роли исторического романа в современной России; о роли национального языка и национальной культуры в Татарстане; о наличии или отсутствии цензуры сегодня; об исламе в Татарстане и роли женщины; о буднях писательской жизни. Также читатели за рубежом интересуются просто жизнью в России - тем, как мы живем, о чем думаем, чего хотим.
Накануне я вернулась из Франции, с Парижской книжной ярмарки, где отработала три полных дня на российском стенде. Все три дня практически с самого утра и до самого вечера наш стенд был полон людьми. Четыре площадки, на которых постоянно шли встречи с писателями и дискуссии, часто не вмещали всех желающих, люди стояли в проходах, слушали. А книжный магазин Globe (специализируется в Париже на продаже книг на русском языке, а также французских переводов российских авторов), который на дни выставки расположился в торце российского стенда, едва справлялся с потоком покупателей. Сотрудники Globe удивлялись: не наблюдалось даже обычного на таких мероприятиях обеденного спада интереса - люди толпились у книжных полок и касс весь день. Так что можно утверждать, что интерес к России и ее авторам во Франции действительно очень большой.