- Кира Александровна, вас иногда называют крестной мамой нашего телевидения…
- Всего телевидения? Тогда мне должно быть уже по крайней мере лет 90 (смеется)… Но вот «Авторское телевидение» - это наше с Малкиным создание. Многим медийным персонам, ставшим известными телевизионщиками, мы дали жизнь.
Но сказать о себе «крестная» - это, мягко говоря, преувеличение. Хотя… если меня так называют крестники, это слышать приятно. А вообще-то ученик - это не тот, кого ты считаешь учеником, а тот, кто считает тебя учителем.
- А вас многие телевизионщики считают своим учителем. Правда, что вы сделали 132 программы?
- Так говорят. Но я не подсчитывала. С моей точки зрения, цифра какая-то нереальная. Хотя, действительно, многие нынешние программы - это или наши ремейки, или… как бы это помягче сказать, у нас позаимствовано… Многое из того, что сейчас идет на ТВ, было рождено в стенах АTV в середине 1990‑х. Может быть, под другим названием, может быть, в более скромном исполнении…
- Не обидно?
- Когда-то было обидно. Но теперь я думаю: ну и хорошо. Значит, мы сделали что-то стоящее. Хотя обидно, что тогда это было недооценено.
- Вы с детства видели себя на экране?
- С юности. Лет с 15‑16. Я любила то раннее ТВ. Это была для меня «фабрика грез». Мне безумно нравился Юрий Валерьянович Фокин, выдающийся телевизионный ведущий. Он вел программу «Эстафета новостей», делал репортажи за рубежом… Импозантный, красивый, раскованный, свободный. А на журфаке к тому же учился еще один мой товарищ… Так я там и оказалась. И очень скоро - на ТВ.
- А как рождается идея телепередачи?
- Иногда в разговорах. Особенно раньше. Однажды мы с Малкиным жили в Азербайджане на маленькой туристической базе, гуляли по советским аллеям парка, где еще не случилась перестройка, спорили. И вдруг там «пришло» это название - «Пресс-клуб» - от идеи журналистских дискуссий.
А программу «Мужчина и женщина» я вдруг увидела во сне: большой экран с мужчиной крупным планом и рядом маленькая фигурка женщины, которая берет у него интервью. Видимо, так сказалось мое отношение к мужчинам, которых я ставлю на пьедестал и увеличиваю в масштабе.
- Правда, что именно на вашем «Пресс-клубе» прозвучал впервые иронический термин «журналюга»?
- Да. Это случилось во время записи программы, на которую пришли только что выпущенные гэкачеписты… Был достаточно жесткий разговор, все на них нападали. И там оказался случайный человек, который сказал им что-то оскорбительное. А когда они ушли, в знак протеста вскочил Саша Градский и, обращаясь ко всем нам, журналистам, произнес это родившееся у него от негодования слово - «журналюги». Вот так иногда возникают новые слова и становятся частью современного лексикона. Мы в те времена не знали, кто придет на передачу. У нас ведь был «Пресс-клуб»! Придумывать и просить журналистов задавать написанные кем-то вопросы было бы по меньшей мере странно…
- А ваши принципы с тех времен не изменились?
- К сожалению, нет. Это говорит о моем то ли консерватизме, то ли инфантилизме. А может быть, об идеализме. Самое интересное для меня по-прежнему человек и разговор с ним. Самое главное для меня - сохранить по максимуму объективность и не навредить. То, что многие себе сейчас позволяют, для меня до сих пор неприемлемо.
- Есть передачи, которые близки к вашему идеалу?
- Сейчас мне безумно нравится «Лучше всех» с Максимом Галкиным. Он стал для меня на нашем ТВ ведущим номер один. То, что он делает на экране, уникально: он нашел ту интонацию, которую выдумать сложно, и в ней абсолютно органичен. Его ироничность, интеллект, уважение к детям, удивление их таланту, при этом желание каким-то образом сопрягаться со взрослыми в зале - все это создает удивительную, обаятельную ауру.
- За что вы любите телевидение?
- За то, что это правда жизни, даже если это не совсем правда жизни.
Многие мои знакомые удивляются, что я довольно часто смотрю программу «Пусть говорят». Ну, во-первых, потому что там случаются такие коллизии, проявляются такие характеры, которые не придумает ни один драматург. И за этим интересно следить. А во-вторых, я люблю Андрея Малахова не только как ведущего. Мне он нравится по-человечески. Несмотря на интенсификацию труда (в день они записывают несколько программ, это же конвейер), он всегда остается человеком с искренними реакциями - негодованием, сочувствием, уважением, пренебрежением. Он человек прежде всего. И в этом, мне кажется, его главный талант.
- А что вы не принимаете на нашем ТВ?
- Хамство. Бестактность. Плохое знание русского языка. Пусть это и звучит старомодно, но совершенно очевидно, что мы теряем язык на экране. Ошибки в субтитрах, в ударениях, в оборотах, в числительных… Мне это обидно.
Но больше всего тревожит беспардонное хамство по отношению к человеку. Когда рейтинг любой ценой. Но по своей программе («Жена. История любви». - Н.Б.) я вижу, что зрителю интересен серьезный разговор, достаточно откровенный, но без желтизны.
- Сегодня на ТВ есть цензура?
- Наверное. Сегодня все стало гораздо строже, чем раньше. В 90‑е годы мы обалдели-опьянели от свободы. А потом «Пресс-клуб» вдруг стало отсматривать высшее руководство канала, и без нас, по своему усмотрению, перемонтировать. Иногда мы смотрели передачу уже в эфире и не могли понять, как появились там такие нелогичные переходы, обрывки фраз…
- А как вам работалось с цензорами в советское время?
- Цензоры тогда по большей части просто следили, не назовем ли мы секретный адрес воинской части или еще что-то. Это было не так жестко, как сейчас.
- Как вы думаете, почему?
- Мне кажется, страх наших внутренних проблем мешает. Люди хотят правды с экрана, поэтому все больше уходят в Интернет, который более свободен, не зашорен рамками дозволенного. В программах «Пресс-клуб» и «Народ хочет знать» звучали разные мнения. Сейчас, к сожалению, я вижу, что человека, высказывающего свою точку зрения, не совпадающую с официальной, могут заткнуть, высмеять или просто ему не дадут говорить. А слушать разноголосицу, чтобы не упустить что-то главное, обязательно нужно.
- Какая из журналистских наград для вас самая ценная?
- Наверное, последняя, которую мне вручили на ТЭФИ, - «За личный вклад». Мне она очень дорога. Раньше много наших программ, таких как «Времечко», «Старая квартира», «Дежурный по стране», часто попадало в номинации ТЭФИ, получало призы. А потом ТЭФИ превратилась в некую конкуренцию больших каналов. Производители в отличие от вещателей остались в стороне. Все сместилось, перестало быть объективным. Сейчас я особенно не слежу за ТЭФИ, честно говоря. Все ушло - и праздник, и желание номинироваться. Кстати, я ни разу свою «Жену…» на конкурс не выставляла.
- Как появилась идея «Жены…»? Личная жизнь подтолкнула?
- Нет, просто главная тема моей жизни - это любовь мужчины и женщины. Сначала была программа «Мужчина и женщина», на тот момент достаточно современная, но не такая глубокая, как эта. А потом мне захотелось большего серьеза. И появилась «Жена…».
- А как удается избегать желтизны, ведь тема очень личная?
- Когда люди понимают, что я не хочу навредить, что бережно отношусь к женщинам, жалею их - слишком много на нашу долю выпадает трудностей, то верят мне.
Перед записью передачи я предупреждаю их, что, если они сочтут какой-то мой вопрос некорректным, я его сниму. Если после передачи героиня решит, что сказала что-то лишнее себе во вред, я это уберу. И мы ни разу в этом не обманули наших героинь. Ни разу. Мы сделали примерно 120 передач, и ни одна из участниц на меня не обижена. Для меня это очень важно.
- Как вы вызываете звезд на такую редкую откровенность?
- Наверное, своим неподдельным интересом, во-первых. И еще мне кажется, что что-то сверху подключается-помогает. Не знаю, что происходит, но в эти три часа записи между героиней программы и мной возникает какая-то удивительная необъяснимая связь…
- А была у вас «жена» Алла Борисовна Пугачева? Вы ведь с ней знакомы еще по школе?
- Нет, не была. Да, мы знакомы, учились в одной школе и до сих пор в очень хороших отношениях. Я, конечно, хочу записать с ней программу. Но она мне сказала: «Ты уже обо всем меня расспросила». Она имеет в виду наш фильм о Пугачевой «Я рыжая, я другая» к ее 60‑летию. Но мне бы, конечно, безумно хотелось именно на этом этапе с ней поговорить. Максим пообещал ее уговорить. Так что надежда есть.
- Какой рейтинг будет!
- Даже не в рейтинге дело, просто нет больше личности такого невероятного масштаба на нашей сцене.
- Она с детства такой яркой была?
- С самого детства. Мы были две рыжие в школе. И по жизни двигались вместе. Она даже выступала за мой факультет журналистики в МГУ, пела. И все удивлялись, какие талантливые эти журналистки-певицы. А она тогда училась в Ипполитовском училище. Сейчас мы видимся нечасто, но на какие-то праздники встречаемся.
- А сын продолжает вашу ТВ-династию?
- Да, продолжает. Андрей работал и на АTV, и на канале «Подмосковье», сейчас на канале «Культура». Он продюсер новостей. И тоже учился на журфаке, хотя я этого не хотела. Но он с детства общался в основном с моими друзьями, а они все были люди телевизионные.
- Сейчас на ТВ время профессионалов или любителей? Мы видим на экране кого угодно…
- Вы сами ответили на этот вопрос. Жаль, если ТВ будет вымывать профессионалов независимо от их возраста. Профессионализм предполагает и стабильность результата, как говорит Жванецкий, и интеллект. Если же интеллекта нет… Всем кажется, если сел в кадр, то ты уже в профессии. Это дурацкая иллюзия. Даже сейчас я так готовлюсь к каждой передаче, как будто она у меня первая и последняя. Миллион раз что-то исправлю. Двести вопросов подготовлю.
- А что вы посоветуете начинающим журналистам?
- Никогда ничего не советую. У меня просто есть своя формула. Журналисты делятся на тех, кому интересно задавать свои вопросы, и на тех, кому интересно слушать ответы собеседника. Вот я из тех, кому интересно слушать ответы.
Я понимаю, насколько это манкое дело - ТВ. Оно дает славу, ощущение своей значимости. Об этом надо помнить. На мое счастье, я еще и редактор. И это интересно. А вести программу - это, конечно, особое удовольствие. Даже какая-то кастовость. Но тут надо по Станиславскому - не так любить себя в профессии, как профессию в себе. Точнее, человека, о котором делаешь программу.