- Виктор Анатольевич, мы все родом из детства, а точнее - из семьи. Расскажите о ваших родителях. Живы ли они?
- Частично. Мамы уже нет, а отец жив. Это классика советской интеллигенции. Оба - несостоявшиеся гуманитарии по разным причинам, но при этом истинные гуманитарии по складу ума. Папа - книжник, интеллектуал, эрудит. Если мне нужно узнать что-то из истории, музыки, литературы, я очень часто обращаюсь к нему. Зовут его Анатолий Семенович, ему 86 лет.
В 1947 году он окончил школу, в 1948-м стал сыном врага народа. Он оказался единственным мужиком в семье, остальные - две сестры и мама. Было справедливо решено, что техника прокормит. Отец, разумеется, был отличником и поступил в Московский энергетический институт. Многое другое было исключено из-за фамилии и биографии. Он всю жизнь проработал инженером, очень квалифицированным, оставаясь человеком гуманитарного склада.
Мама должна была стать скрипачкой, но «переиграла» руку и по многим другим причинам, политическим и неполитическим, работала преподавателем станко-инструментального техникума.
В такой семье, естественно, было дикое уважение к культуре. На небольшие деньги, которые у нас были, покупались книги, что было абсолютным приоритетом. У нас были, к примеру, все 200 томов БВЛ - Библиотеки всемирной литературы. Покупалось все важное и интересное, что можно было достать. Книги были самой крупной частью семейных расходов.
- Где вы жили?
- Родился я на Чистых прудах - там, где театр «Современник». Там за углом был переулок, который тогда назывался Лобковским. Когда я смотрю фильм «Покровские ворота», вижу героев, катающихся на коньках на Чистых прудах, я чувствую, что где-то за их спинами гуляет моя мама со мной в коляске. Потому что это конец 1950-х. Там был кинотеатр «Колизей», который впоследствии стал новым зданием театра «Современник».
Потом мы переехали на Речной вокзал в новостройку, потому что в нашей коммуналке буквально провалилась крыша. Бабушке как вдове погибшего на войне выделили эту новую квартиру.
- Кто приходил к вам в гости?
- Родительское застолье - это то, откуда я вышел. Оно сформировало меня, что привело в дальнейшем к моему конфликту с социумом, хотя я тогда об этой перспективе не подозревал. Собирались люди с высшим образованием. Это не была богема. Люди были разные, даже встречались советские ответственные работники. Например, отцовский друг юности стал видным чином в Верховном суде РСФСР.
Приходили и люди, находившиеся на грани диссидентства, но явных, «официальных», диссидентов не было. Пожалуй, отец ближе всего приближался к этой категории. Всех этих разных людей объединяло одно - свободомыслие. Эта компания продержалась десятилетия. Были споры, конфликты. К примеру, после ввода советских войск в Чехословакию отец три года не разговаривал со своим лучшим другом со времен школы, потому что тот поддержал это вторжение...
Будучи старшеклассником, я попал в театральную студию Олега Табакова. В итоге мой круг общения состоял из всех этих замечательных людей: историк, юрист, музыкант, физик, математик. В театральной студии этот круг пополнился такими людьми, как Табаков, Райкин, Фокин, Маркин, Катаев, Высоцкий, Окуджава. Этих людей приглашали к нам в студию. Высоцкий пел перед нами - двадцатью сопляками.
Потом, в начале 1980-х, я попадаю в советскую армию, и только тогда до меня начинает доходить, до какой степени тот круг, в котором я вырос (а мне уже было 22 года), который я считаю нормальным, является элитарным. Именно этот круг я считал советским народом. Конечно, в школе встречались и другие типы - тупые, мордовороты, антисемиты, не читающие книжек, темные - но я считал их исключениями... Мое поколение выросло на Стругацких, Ильфе и Петрове, Булгакове. Мы выросли на поэзии, ходили на Таганку, к Эфросу. Меня восьмиклассником отправляли в Ленинград на выходные, чтобы я увидел подряд два спектакля Товстоногова.
И только в армии до меня стало доходить, что выродки - это не темные и необразованные, а я, мои родители, друзья моих родителей. Тогда и родился внутренний конфликт, который заставил меня начать марать бумагу.
- Каким был ваш первый литературный опыт?
- Первый мой рассказ назывался «Крыса». Я ничего не выдумывал, просто пытался описать то, что со мной происходило. Мои сослуживцы поймали здоровенную крысу и целый день ее убивали. Я описал этот день - как в образцовой брежневской дивизии под руководством лейтенанта убивают крысу.
Я, наивный, начал таскать этот рассказ по редакциям с желанием, чтобы его напечатали. В редакциях шарахались и говорили: «Не приходите больше сюда. Вы нас подводите». И это было правдой, потому что они должны были стучать на меня, но не хотели стучать.
Было начало 1983 года. Я давал читать свои рассказы одной знакомой переводчице с желанием ее охмурить. Охмурить не удалось, зато удалось намного больше. Она мне как-то сказала: «Слушай, хочешь я покажу этот рассказ Ланиной?» Еще бы я не хотел! Татьяна Владимировна Ланина - зав. отделом поэзии журнала «Иностранная литература», лучшего советского журнала тех лет, потому что там можно было больше, чем в других местах.
Через несколько дней моя знакомая говорит: «Зайди к Ланиной, она хочет с тобой о чем-то поговорить». Я, трепеща, зашел в прокуренный кабинет на Пятницкой и, как мне, дураку, показалось, увидел немолодую женщину (ей не было еще и 60). Эта прокуренная дама посмотрела на меня, увидела то, что, по-видимому, ожидала, и сказала: «Я прочитала ваш рассказ. Хотите увидеть его напечатанным?» Я сказал: «Да». Она говорит: «Это возможно в нашем журнале». - «Как в вашем журнале? Это же не иностранная литература...» - «Это будет перевод». - «Как перевод? С какого языка перевод?» - «С испанского. Где у нас хунта?» Я был образованный мальчик и ответил: «Чили, Гватемала, Гондурас». - «Во, Гондурас. Солдаты гондурасской хунты зверски затравили опоссума. Будет дивный антивоенный рассказ в вашем авторизованном переводе. Дадим текст студенту из Патриса Лумумбы, переведем туда-сюда... Давайте, Виктор, дадим отпор гондурасской военщине».
Я был юный идиот и отказался. Я не был в состоянии представить красоты этого дебюта, я был гордец: «Я ничего не знаю про Гондурас! Это было у нас!» И потом добавил: «Я не знаю, кто такой опоссум». Ланина: «Вам не все равно? Его все равно уже убили». Я отказался, а Ланина сказала: «Вы не торопитесь. Подумайте».
Думал я 16 лет. В 1999 году я случайно узнал, что Ланиной больше нет на белом свете, вспомнил эту историю и решил, что лучше поздно, чем никогда. И в этом же году написал рассказ «Опоссум». Он был опубликован во 2-м номере за 2000 год в журнале «Иностранная литература». Мой авторизованный перевод. Автор - малоизвестный гондурасский автор Хулио Сакраментос.
- После бурных предвыборных дебатов между Дональдом Трампом и Хилари Клинтон, когда соперники перебрасывались очень серьезными обвинениями, все чаще и в СМИ, и в частных разговорах стало раздаваться: «Везде воруют, везде берут взятки, все политики лгут». Как вы реагируете на слова о том, что, мол, «все одним миром мазаны»?
- Люди говорят это с совершенно ясной целью - легитимизировать зло, свое негодяйство. Если все это делают, то можно не стесняться. Поэтому такое нескрываемое раздражение вызывают люди честные. Их пытаются дискредитировать именно для того, чтобы не стесняться самим. Это очень выгодно. Если все воруют, то, значит, мы не воры, а обычные люди, потому что мы делаем то, что делают все.
- А почему тогда эту мысль, что «все одинаковы», подхватывают те, кто не воруют и не лгут? Почему считается, что честному человеку в политике делать нечего?
- Потому что это внедрили им в голову. Конечно, не бывает абсолютной стерильности, но все-таки мыть руки надо.
Мы помним, как топали ногами и выли на Сахарова. Такова реакция на кристально честных людей, которые разрушают заговор серости. Между тем серость считает себя нормой, а что-либо не серое - отклонением от нормы, что ее, серость, сильно раздражает.
Вообще то, что я говорю, - это банальности. Но сейчас, видно, наступило время банальностей. Приходится напоминать таблицу умножения и правила гигиены. Одна из таких банальностей заключается в том, что понятие нормы очень зыбкое и размытое. Когда говорят о норме, надо всегда уточнять, о чем идет речь. Декарт говорил о том, что человечество избавилось бы от половины несчастий, если бы договорилось о значении слов. Мы сплошь и рядом употребляем слова, такие как «патриотизм», «православие», «честность», «добро», «порядочность». Но надо понимать, кто говорит и что имеется в виду. Иногда под одним и тем же словом подразумеваются совершенно противоположные вещи. Поэтому слова без уточнения надо избегать. С некоторых пор я стараюсь минимизировать слово «любовь». «Ты меня любишь?» - спрашивает она. «Я тебя люблю», - отвечает он. Они идут в загс. На пятой минуте выясняется, что они имели в виду совершенно разные вещи. Под словом «любовь» они искренне понимали разное - разные обязанности, разные договоренности.
То же самое с православием. Если православие - это отец Алексей Уминский, отец Александр Мень, отец Павел Адельгейм, то, видимо, в этом слове заложено что-то одно. Если это Гундяев, Чаплин, протоиерей Смирнов, хоругвеносцы, которые ломают носы, то это уже нечто другое. То же самое с патриотизмом.
А норма - она очень подвижна. У нас единственный общий знаменатель - паспорт. Но паспорт есть теперь у Стивена Сигала, Жерара Депардье и Кадырова, например. У меня со всеми ними есть вот это общее, но есть ли еще что-то? Американцы тоже очень разные, но есть американская идея, объединяющая их. Это свобода и личная ответственность. Конечно, эту идею по-разному понимают Дональд Трамп и Вуди Аллен, но она, по крайней мере, сформулирована.
У нас все «типа»: типа выборы, типа свобода слова, типа приоритет закона, типа уважение к правам человека, типа светское государство.
- Может, поэтому в молодежной среде без конца звучит это слово-паразит «типа»? «Я типа пошел», «У них типа отношения»...
- Это не паразит. Это слово точно указывает на качество существительного, которое за ним следует. Это типа православие, это типа патриотизм, а это типа патриот. Он отпилил кусок казны, повесил на себя триколор, пришел во власть, и его считают патриотом. Вернее, он сам себя так назвал. Я тоже могу назвать себя Стивеном Сигалом, только у меня телосложения не прибавится.
Об этом явлении даже дискуссию негде провести, потому что у нас типа тележурналистика. Конечно, у нас не Северная Корея, и мы сейчас с вами свободно беседуем и оба на свободе, но это не те правила игры, которые существуют в свободном обществе.