- Павел, поэт Наум Коржавин не впервые привлекает ваше внимание: несколько лет назад вы уже сняли картину «Эмка Мандель с Колбон Роуд, 28». Чем вызвано новое обращение к его судьбе?
- Все просто. Конечно, тот фильм мне дорог, это моя первая картина, снимал ее, едва выпустившись из ВГИКа. Я был еще совсем молодым человеком и хотел сделать живую историю, погруженную в героя, простую, с максимальным приближением к персонажу. В ней мы практически не слышали стихов Коржавина, не открывали его судьбы, не понимали, откуда он и почему, но были только свидетелями его американской повседневности: как живет, чем волнуется...
Потом фильм ездил по фестивалям, получал призы, но практически на каждом показе в зале кто-то вставал и говорил: «Все замечательно, но расскажите, пожалуйста, о ком идет речь, почему вы выбрали именно этого героя?» И это объяснимо: имя Наума Коржавина, культового поэта 60-х годов, в наше время, к сожалению, известно в основном лишь специалистам и людям достаточно зрелого возраста. И каждый раз я говорил одно и то же, так что в конце концов даже устал.
После того первого фильма у меня осталось много неиспользованного, в том числе и архивного материала. И я бы с радостью отдал его коллегам, которые захотели бы снять биографическую картину о Коржавине. Но желающих так и не нашлось. И в преддверии 90-летнего юбилея поэта ко мне пришел продюсер и сказал: «Давай, Паша, надо...»
- Не скрою, посмотрев ваш фильм о Коржавине, я подумал, что если вынести за скобки вопрос дарования, то, во-первых, перед нами история об очень наивном человеке, а во-вторых, таким, каким мы увидели героя - острым и полемичным, - его сделала сама система. Не будь в жизни этого человека арестов, ссылок и эмиграции, мы бы не получили поэта Коржавина. Или это был бы совсем другой поэт...
- Знаете, в Священном Писании сказано: где Дух Господень, там свобода... В этой истории нет никакой линейности. Да, конечно, она удивительная: киевский еврейский местечковый мальчик, сын сапожника, и вдруг - раз, становится таким поэтом, что вся Москва у его ног. Но так вообще устроена жизнь. И кто знает, что было бы, не будь лагерей, не будь Сталина, не будь Праги в 1968-м, не будь травли диссидентов и самиздата и многих других «не будь». Тогда бы это был другой мир, другая страна. Конечно же, нас формирует все, что окружает, но, мне кажется, живи Коржавин даже в Австралии, его фальстафство все равно бы в нем сохранилось, потому что присуще ему с рождения. В иных условиях мы бы, наверное, не говорили о сложности его характера, нетерпимости к чужому мнению, даже агрессивности, что свидетельствует о трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться. У Коржавина есть потрясающая любовная лирика, ушедшая в народ, но в историю русской поэзии он все же вошел прежде всего как автор «гражданских» стихов. При этом они все равно очень личные. Коржавина как раз и отличает личное переживание за все происходящее вокруг.
- Получается, что удел художника - терпение и страдание?
- Да. Думаю, что да.
- Павел, а зачем сегодня вообще снимать кино о поэтах? Кто его зритель?

- Позвольте для начала немного арифметики. Собрав все показы на фестивалях, в столицах, в больших и малых городах, посчитав друзей, знакомых и знакомых знакомых, мы увидим, что на сегодняшний день наш фильм «Наум Коржавин. Время дано» посмотрело уже несколько тысяч человек. Права на картину приобрел канал «Культура», а его аудитория вполне внушительная - десятки тысяч зрителей. Вот мы уже и набрали достаточное количество людей, которые фильм наш наверняка увидят.
Конечно, сегодня место поэзии в общественном сознании не такое, каким оно было, скажем, в 60-х или даже в 70-х годах. Конечно, поэзия сейчас во многом маргинальна, с этим фактом, как говорится, не поспоришь. Кстати, в немалой степени в этом виноваты сами поэты, которые в какой-то момент наплевали на читателя, после чего читатель в свою очередь тоже наплевал на них - раз мы вам неинтересны, так и вы нам тоже неинтересны. На самом деле это трагедия для нашей культуры, потому что русское поэтическое слово - одно из главных ее достояний. И что делать в такой ситуации? Что делать лично мне, который любит поэзию, читает поэзию, знает многих поэтов? Не снимать, потому что будет мало зрителей, или снимать в надежде, что их со временем может стать больше? Вот теперь есть фильм про Коржавина, где все о нем рассказано, где звучат его стихи в замечательном авторском исполнении. И я уверен, что когда-нибудь - через год, пять, десять лет - кому-то обязательно понадобится или просто захочется что-то узнать о Коржавине. И тогда - вот она, его кинобиография. Разве это не заслуживающая уважения, не достойная задача?
- Ваша предыдущая картина «Земляки» рассказывает о местах, связанных с Тарковским, Шпаликовым, Норштейном - людьми, знаковыми для современного российского кино и всей нашей культуры... Снимая этот фильм, вы чувствовали себя путешественником во времени?
- Ни в коем случае! Скорее это было исключительно мое внутреннее путешествие по незнакомому миру. Я московский ребенок и в отличие от многих не прикидываюсь знатоком провинции. Моя жизнь по большей части проходит внутри столичного Бульварного кольца, но меня всегда волновала, и я считаю ее своей, тема недореализованности, когда человеку многое дано, а удается меньше, чем могло бы. Это то, что болит, что переходит из одного фильма в другой, об этом практически все мои истории. И в этом смысле в «Земляках» получилась такая лирическая поездка, некое исследование, намеренно лишенное авторской позиции, московского взгляда. Хотелось познакомиться с нынешними ребятами из тех мест, где когда-то росли знаменитые Андрей Тарковский, Геннадий Шпаликов, ныне здравствующий Юрий Норштейн, увидеть, как живут они в своей глубинке, к чему стремятся, есть ли у них желание реализоваться.
Вообще-то мне всегда хотелось, чтобы среди моих зрителей было побольше детей. Опыт подсказывает, что чем девственнее зал, тем лучше он воспринимает происходящее на экране. Как правило, он сердечен, откликается на все цепляющее душу, на детские лица, что смотрят с экрана в тех же «Земляках».
- Тарковский, Шпаликов, Норштейн... Кто из них вам ближе по внутренней «химии»?
- Шпаликов, конечно. Мы с вами только что говорили о недореализованности, и Шпаликов в этом смысле фигура космического масштаба. Он оказался тем человеком, который, на мой взгляд, придумал, соткал атмосферу 60-х, создал ее из воздуха, из ничего, обнаружил в ней потрясающий лирический мир и при этом сам оказался выброшенным из этого мира, отвергнутым им. Это фантастическая по трагизму судьба, рассказ о которой еще ждет своего часа. Я ею безумно увлечен, знаю множество стихов Шпаликова, обожаю его сценарии и вообще говорить о нем могу бесконечно...
- Павел, позвольте неожиданный вопрос: что бы для вас стало самым важным, если бы вы в школе учили детей русской литературе?
- Чтобы дети эту литературу читали. Главная проблема сегодня в том, что школьники в Интернете знакомятся с кратким содержанием, а само произведение чаще всего так и остается непрочитанным. В принципе весь вопрос связан с вниманием к деталям. Можно, конечно, обсуждать перипетии судьбы Анны Карениной, однако все и так знают, что в финале она бросилась под поезд. И лишь в деталях обнаруживаются запах времени, особенности характера. Но, не прочитав, их не узнать. Один из моих вгиковских сокурсников стал учителем литературы - так сложилась его судьба. И, насколько знаю, он не устает проверять, на самом ли деле его ученики читают тексты. Он водит их на спектакли, обсуждает с ними прочитанное и увиденное, и итог обнадеживает: его ребята по-настоящему любят книги, поступают в вузы, в общем, все не зря. Так что это задача решаемая, было бы желание.
- А как снимать кино, чтобы дети его смотрели?
- О, вот это уже сложный вопрос... Начнем с главного: во-первых, нужно внимательнее относиться к литературному материалу. Моей дочери 13 лет, мы с ней много читали когда-то, а теперь я через плечо подглядываю, какие книжки ее занимают, и хочу сказать, что сейчас у нас оказался абсолютно незамеченным целый пласт совершенно потрясающей детской литературы. Я предлагал книги из этого списка людям кино, которые могли бы им распорядиться, однако энтузиазма это не вызвало. Существует убеждение, что детям сейчас надо предлагать что попроще, сделанное по определенным лекалам. С точки зрения продюсера, какая-то логика в этом есть. С другой стороны, хорошо бы понимать, особенно на уровне господдержки и Министерства культуры, что нужны и какие-то другие вещи, благодаря которым мы вырастим тех людей, с которыми нам самим захочется общаться в будущем. Мне кажется, современная российская детская литература такую возможность дает.
- Во ВГИКе вы учились у Вадима Абдрашитова, но стали документалистом. Почему?
- Я бы не стал так ставить вопрос. Недавно фильм по моему сценарию выиграл государственное финансирование, и получилось игровое кино. Сейчас на этапе запуска находится игровой проект, который мы делаем совместно с замечательным екатеринбургским драматургом Ярославой Пулинович, чьи пьесы идут по всей стране. Сценарий мы с ней написали вместе, теперь будем снимать. Никогда не записывал себя в стан документалистов или игровиков. Я просто снимаю кино. Сегодня оно в одном жанре, завтра будет в другом.
- Один из главных упреков к современному отечественному кинематографу - дефицит историй. Что определяет историю для вас?
- Мне кажется, что проблема лежит не в самой истории, а в ее гуманистичности, во взгляде на человека. В силу разных обстоятельств, о которых надо говорить отдельно, сложилась ситуация, когда кино делается для... И тут следует целый список: для себя, любимого, для продюсера, чтобы ему было чем отчитаться и не жалко денег дать, для фестивалей, для критиков, для друзей... Этот перечень можно продолжать бесконечно, но зритель в нем стоит двадцать восьмым номером, что абсолютно неверно, потому как единственный способ общаться со зрителем - это рассказывать о человеке, стремясь говорить правду, оставаясь при этом достоверным и настоящим. Это справедливо для любого жанра, ведь достоверность есть принцип и триллера, и комедии. Как и в истории с поэзией, тот странный поворот от зрителя, случившийся на каком-то этапе развития нашего кино, сегодня ему страшно мешает. При этом совершенно незамеченным остается своего рода ренессанс, который переживает теперь наше кино. Сейчас его все ругают, но обнаруживается, что за последнее время мы увидели несколько замечательных, по-моему, картин: «Страна Оз», «Метаморфозис», «Орлеан» - это все по-настоящему крупно, это то, что обязательно останется, только вот до зрителя, к сожалению, почему-то не доходит. Неловко называть, сколько человек посмотрели «Метаморфозис» в 150-миллионной стране. Вот о чем стоит думать, причем не только чиновникам и публике, но и авторам. Наверное, пришла пора общаться со зрителем напрямую, говорить с экрана о нем самом.