​Продолжение. Начало в №35, 36

Обращаю внимание десятиклассников на три обстоятельства, которые часто ученики в полной мере не воспринимают. Очень часто многие старшеклассники не чувствуют, что герои Достоевского страдают не только и даже не столько от бедности и нищеты, сколько от оскорбления бедностью и унижения нищетой. Это совершенно разные вещи. Посмотрите воспоминания или дневники ленинградских блокадников. Они жили на пределе человеческих возможностей. Но само по себе это не унижало, не оскорбляло. Совершенно другое у Достоевского. «Герой Достоевского, - пишет Ю.М.Лотман, - когда у него пронашиваются подметки, страдает не от холода, а от того, что окружающие видят в этом свидетельство его бедности. Подметки становятся знаком отверженности, беззащитности и унижения, что доставляет герою муки, несовместимые с физическими страданиями от холода». Сегодня бывает, что выпускницы не приходят на выпускной вечер - у них нет возможности блеснуть нарядами.
Второе. Как ни страшны муки бедности, самое страшное для героев Достоевского - страдания оскорбленной и униженной души. Вот рассказывает Мармеладов о супруге своей: «...когда прибил ее за то господин Лебезятников, то не столько от побоев, сколько от чувства в постель слегла». А что должна была пережить Дуня от «презрительных взглядов и шептаний», от того, что все знакомые от них отстранились? А Соня, ославленная воровкой?
И еще на один сквозной мотив романа обращаю внимание. Подхожу к доске и рисую круг. Это - жизнь, пространство всей жизни. Покажите, где происходит действие «Обломова», «Отцов и детей». Подходят к доске и показывают точки в пространстве круга. А где действие «Преступления и наказания»? Кто-то говорит: «За кругом». Но за кругом не жизнь, а смерть. Тогда многие говорят: «У самого края круга», «У границы жизни и смерти». Это верно.
В самом начале романа о Раскольникове, пришедшем к старухе-ростовщице, сказано, что ему «идти больше некуда». Потом Раскольников услышит страшный вопрос Мармеладова: «А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы каждому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти». И Катерина Ивановна пошла за Мармеладова, плача и рыдая и руки ломая - пошла. Ибо некуда было идти. «Понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти?»
Это НЕКУДА и есть художественное пространство романа. «Дойдешь до такой черты, - скажет Раскольников, - что не перешагнешь ее - несчастна будешь, а перешагнешь - может, еще несчастнее будешь». (Все эти цитаты записываем в тетрадь по литературе.)
Эту безысходность хорошо показал Писарев в статье, которая была написана тогда же, когда появился роман Достоевского: «Что вы скажете в самом деле о поступке Софьи Семеновны? Какой голос эта девушка должна была принять за голос совести? Тот ли, который ей говорил: «сиди дома и терпи до конца, умирай с голоду вместе с отцом, с матерью, с братом и сестрами, но сохраняй до последней минуты свою нравственную чистоту», - или тот, который говорил: «не жалей себя, не береги себя, отдай все, что у тебя есть, продай себя, опозорь и загрязни себя, но спаси, утешь, поддержи этих людей, накорми и обогрей их хоть на неделю, во что бы то ни стало»?»
Но тут необходимо сказать вот о чем. Я уже писал, что сорок с лишним лет назад, когда роман только пришел в школу, многие ученики увидели в Раскольникове только жертву трагических обстоятельств. Последние десятилетия акцент стали делать на его теории, всячески подчеркивая ее чужеродность русской жизни и ее делая первопричиной преступления. На самом деле все гораздо сложнее. Еще сорок лет назад Н.М.Чирков в книге о стиле Достоевского писал, что «необыкновенная чуткость героя, его отзывчивость на чужое страдание отмечается в романе не раз». Мы легко на уроке вспоминаем примеры этой отзывчивости. В блистательном комментарии к роману Борис Тихомиров пишет, что в судьбе Раскольникова вначале была не «теория», не «идея», вначале была БОЛЬ.
Но тут мы должны перейти к нашему первому, как говорил Гоголь, лирическому отступлению, хотя оно и совсем не лирическое. Шагнем от романа на полтора века. Ограничим рамки своего отступления тем, что ближе всего к роману Достоевского и его герою Родиону Романовичу Раскольникову, во многом предтече нашей эпохи. Я не специалист, потому буду здесь опираться на работы специалистов. Начну со статьи Якова Миркина, заведующего отделом международных рынков капитала Института мировой экономики и международных отношений РАН («Российская газета», 2016 год, 28 марта):
«Есть терроризм бедности, отчаяния, великого переселения народов. Не важно, какие идеи стали линией разлома - этнические, социальные, религиозные, но за террором стоит кипящий мир тех, кто бесчислен, молод, устрашающе беден. Их неустроенность и агрессия в 17-30 лет, когда еще нет корней, нет опыта, нет жалости, нет своих семей, но есть страсть, жестокость и внушаемость тех, кто еще не жил по-настоящему.
Средний возраст населения в Афганистане - 18 лет, Ираке - 22 года, Сирии - 23, Египте - 25, Иране и Ливии - 28, во многих африканских странах - от 17 до 20 лет. А в Европейском Союзе? Бельгия - 43 года, Франция - 41, Великобритания - 40, Германия - 46 лет. Это два разных мира.
А по состоятельности? ВВП на душу населения в странах - «горячих точках» - от 3 до 5 тысяч долларов в год, в Афганистане - 0,5-0,6 тысячи, в Бельгии - 40 тысяч, во Франции - 38, в Великобритании - 44, в Германии - 41 тысяча. Разрыв в 10-15 раз в благополучии, доходах, доступности работы, качестве жизни. Ядерный потенциал ненависти и притяжения».
Вспомните «Преступление и наказание». Подумайте о том, что среди тех, кто сегодня молодыми выброшен на обочину жизни, немало амбициозных, убежденных в своей исключительности, рвущихся ее продемонстрировать. Вспомните Раскольникова.
Исследование одного из ведущих демографов страны, директора Института этнографии НИУ ВШЭ А.Г.Вишневского «Демография и террористические угрозы» («Независимая газета», 2015 год, 22 декабря). Лишь очень кратко.
Вишневский пишет о мировой асимметрии. Небывалой, изменившей мир. По прогнозу население нынешних развитых стран к концу века не будет достигать 12 процентов населения Земли. Уже сейчас демографическая масса развивающихся стран «глобального Юга» образует огромный «навес» над странами «глобального Севера», чье население практически не увеличивается. И этот «навес» будет только расти. Растет и огромное неравенство богатого демографического меньшинства и бедного большинства. Россия относится к мировому демографическому меньшинству.
Ситуация осложняется еще одним демографическим обстоятельством: население большинства развивающихся стран очень молодо. Так называемый медианный возраст населения России - 39 лет. Это значит, что половина россиян моложе 39 лет, а половина - старше. В Сирии половина населения моложе 21 года. В Нигерии - моложе 18 лет.
«Огромное количество молодых людей, подростков, почти детей, полуобразованных, а то и вовсе необразованных, не видящих перспективы, вырастающих в бедных, маргинализующихся обществах, легко поддается манипулированию, управлению с помощью броских лозунгов, рассчитанных не на понимание, а на слепую веру». Есть две вещи элементарных, как дважды два четыре. Максимальная защита своих граждан от терроризма. Беспощадная борьба с любыми проявлениями террористических угроз. Это трудно, сложно, но ясно по цели.
И есть трудные проблемы. Что делать с угрозой обездоленного большинства, постоянно растущего?
И один вопрос, к нам, словесникам, обращенный: как строить подростковую и юношескую кардиологию на уроках литературы? У меня ответ один: если будем ориентировать все на баллы сертификатов, то поле битвы, о котором говорил Достоевский, проиграем. В зоне сердца и ума только одно направление - думать и чувствовать. Об этом и пойдет речь. Вернемся к сердцу и уму Родиона Романовича.
Еще в тридцатые годы А.П.Скафтымов писал, что в творчестве Достоевского есть общая постоянная тема: противоборство «непосредственных источников сердца и «враждебного» сердцу теоретического рассудка». В борении этих двух начал протекает вся романная жизнь Раскольникова.
О «великом сердце» Раскольникова будет говорить Порфирий Петрович. Но тот же Порфирий Петрович характеризует преступление Раскольникова как «дело фантастическое», когда «помутилось сердце человеческое».
Домашнее задание: рассказать о теории Раскольникова. Рассказывая о двух разрядах людей, сначала девятиклассники, а потом уже десятиклассники очень часто делают роковую ошибку; они говорят на уроке то, что, истолковывая эту статью, сказал Порфирий Петрович: «Одним словом, если припомните, проводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут... то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан». Сколько раз сам я слышал на уроке, что необыкновенные люди имеют право пролить кровь безнаказанно. Но ведь это проповедь чистой уголовщины и разбоя.
В статье Раскольникова все не так. И слушая то, как излагает содержание статьи Порфирий Петрович, «Раскольников усмехнулся усиленному и умышленному искажению своей идеи». Ученики часто делают то же самое неумышленно, но искажают идею Раскольникова тем не менее.
Для Раскольникова (слушайте внимательно, читайте внимательно, мы приближаемся к эпицентру, а эпицентр здесь не в провозглашении права на кровь, а в нравственном оправдании этого права на кровь) «необыкновенный» человек имеет право... то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует». Здесь главное в нравственной оправданности, оправданности совестью.