Мать поэта была обижена на него за строки «Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня». Действительно, эти строки неточны. Но у стихотворения Симонова была невероятная судьба. Оно было напечатано в «Правде» миллионным тиражом. Его перепечатали фронтовые и армейские газеты. Его вырезали из газет или переписывали миллионы людей и отправляли домой.

Кстати, видели ли вы письма с фронта? Вот я вам сейчас их покажу (но у меня не подлинник, а копии). Вы понимаете, что в окопах конвертов не было. Брался листок бумаги, сворачивался вот в такой треугольник и посылался домой. Каждый раз, когда я показываю эти письма, а в одном из них текст «Жди меня», ученики мои поражаются одной детали - штампику «Просмотрено военной цензурой» с номером цензора. Но это было неизбежно. Прекрасный человек и очень тонкий специалист по преподаванию литературы Зинаида Яковлевна Рез, когда она заведовала кафедрой методики преподавания литературы в Ленинградском педагогическом институте имени А.И.Герцена, в течение нескольких лет приглашала меня в Ленинград читать лекции у них в институте (в Москве меня всю жизнь даже близко не подпускали к педагогическим институтам). И вот однажды она мне рассказала, что во время войны она работала в советской разведке в Иране. Она знала французский язык и читала почту на французском языке.
Что делала цензура с письмами? Здесь было четыре варианта. Первый: письмо благополучно шло по адресу. Второй: в нем замарывалась ненужная информация, скажем, «Сегодня нас перебросили из места такого-то в место такое-то» или «Уже три дня нет горячей еды». Третий: письмо изымалось и по адресу не доставлялось. Четвертый, самый печальный: письмо передавалось в особые отделы. Всего один пример. Капитан А.И.Солженицын, командир, награжденный двумя орденами, поделился своим «политическим негодованием» по поводу того, что Сталин отошел от ленинских заветов, в письме к своему другу, который воевал на другом фронте. Их переписка привлекла внимание военной контрразведки. Высказывания Солженицына сочли «антисоветской агитацией и попыткой создания антисоветской организации». 9 февраля 1945 года Солженицын был арестован, в июле приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей с неизбежной после срока ссылкой.
Искренние, откровенные, от сердца идущие стихи Симонова о войне и о любви (здесь наверное, нельзя поставить союз «и», потому что и те и те друг от друга неотделимы) имели в дни войны огромный успех. Я тому свидетель. В 1943 году мы с близким другом (мне было 14 лет) пробились в коммунистическую аудиторию Московского университета на вечер встречи с Симоновым. Встречали и провожали его восторженно. Незадолго до того я купил книгу «Сборник стихов». Здесь были собраны стихотворения пятидесяти трех поэтов. И тогда мною овладела мысль: собрать автографы все живых поэтов из этого сборника. Естественно, я ринулся к Симонову. Вот его автограф. Но после еще трех автографов я с этой идеей «завязал».
Через тринадцать лет я встретил совершенно другого Симонова. Еще когда я был школьником, к нам в литературный кружок Московского городского дома пионеров приехал Фадеев. Он привез с собой Валю Борц, члена подпольной организации «Молодая гвардия», о которой Фадеев написал роман (это был единственный такой объемный том, который я прочитал за один день - читал его с утра и до вечера). Естественно, я попросил Фадеева надписать его фотографию. Я сегодня знаю Фадеева и Симонова гораздо лучше, чем тогда. Знаю о том, что не делает чести ни тому, ни другому. Но от своего отношения к ним в детстве и юности не отрекаюсь.
В 1956 году Фадеев покончил жизнь самоубийством. Я пошел в Колонный зал, чтобы с ним проститься. В фойе я встретил Симонова. Меня поразило, что Симонов, всегда безукоризненный и элегантный, был небрит. И смотреть на него было страшно.
Не могу не сказать о своей последней встрече с Симоновым. Симонов завещал тело его после смерти кремировать и прах развеять под Могилевом на Буйничском поле. Здесь Симонов в 1941 году впервые увидел, как, пусть ненадолго, немецкие танки были остановлены. В 1986 году я читал лекции учителям Могилева, и однажды после занятий нас повезли на Буйничское поле. Там нам показали склеенную из отдельных фотографий панораму: подбитые немецкие танки; на краю поля небольшой камень с надписью «Константин Михайлович Симонов».
Но вернемся к дням войны. Бывший литсотрудник газеты «В решающий бой» 54-й армии Волховского фронта лейтенант Михаил Максимов, написавший специально для приехавшей на фронт Клавдии Шульженко новый текст появившейся перед самой войной песни «Синий платочек», вспоминает: «Я, конечно же, не мог тогда предположить, что «Синий платочек» с моим текстом приживется и ему будет уготовлена долгая жизнь. В ту пору считалось ведь, что на фронте нужны совсем другого рода стихи и песни - призывные, мобилизующие. Помнится, редактор нашей газеты на мое предложение опубликовать эти стихи вместе с отчетом о концерте Шульженко категорически заявил: «Вы что, лейтенант?! О каких синих платочках сейчас может идти речь? Кругом война, смерть, разрушение».
Пользуясь случаем, хочу ознакомить со стихотворением, которое неизвестно. Где-то в середине девяностых на одной из лекций, которые я читал для учителей литературы, мне передали большой пакет. Увидев в журнале «Литература в школе» мою статью, где была ссылка на книгу З.Файнбурга, учительница литературы, ныне пенсионерка, прислала мне письма, полученные с фронта от ее друга Файнбурга. В письме от 14 января 1945 года оказалось стихотворение, автора которого мне установить не удалось («Валька прислал кое-что свое»). Вот оно:

Солдат пришел
с большой войны,
Пришел к своей любимой.
Его глаза опалены,
Шинель пропахла дымом.

Еще не веря, что пришел,
Что наяву все это,
Он гладит платья тонкий шелк,
Ее теплом согретый.

Ведь вот мечтал, когда, грозясь,
Побоище гремело,
Живым вернувшись, - рассказать
О всем, что наболело.
О той тоске, в которой мерз -
Ее возьмите, смерьте! -
О той любви, что он пронес
Через дыханье смерти...

Пришел - и слов найти не мог,
Не выразишь такое,
И только гладит теплый шелк
Обветренной рукою.

А сейчас я вам прочту стихотворение, написанное то ли в конце двадцатых, то ли в начале тридцатых.

Сумрак синий стелет ризы.
В синей прорези окна
Ты, как хрупкая маркиза,
Силуэтна и бледна.

Но я вижу, недотрога,
Ты стоишь ресницы ниц:
Ты боишься выдать много
Взмахом ласковых ресниц.
Живописно вьются складки.
Ткани твой целуют стан.
Ты умолкла, как загадка,
Я молчу, любовью пьян.

Нынче все мне объяснится:
Любопытство, радость, страх.
Подымаются ресницы -
Что-то скажет этот взмах.

Вы ни за что не скажете, кто написал это стихотворение. А написал его тот самый Владимир Иванович Лебедев-Кумач, который известен текстами многих популярных советских песен: «Песни о родине», о которой мы так много с вами говорили, и песни «Веселый ветер» («А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер...»), и песни «Москва майская» («Утро красит нежным светом стены древнего Кремля...»). А 22 июня 1941 года Лебедев-Кумач создает текст песни «Священная война». В тот же день композитор А.В.Александров написал музыку к этому тексту.

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, -
Идет война народная,
Священная война!

Песня эта стала главной песней Отечественной войны. А свои интимные стихотворения автор не решался предложить для печати. Напомню, что Симонов к стихотворению «Жди меня» и Сурков к стихотворению «В землянке» первоначально отнеслись как к стихотворениям, предназначенным только одной женщине.
Война освобождала от схем узкого догматического мышления и читателей, и писателей. Разъединившая миллионы любящих, она обострила человеческие чувства и придала им особую значимость.
Путь урока литературы - это не путь проторения прописных истин, не путь упрощения, а путь обогащения познанного, обсуждения его в новых ракурсах и сцеплениях, путь углубления, совместного обсуждения разных подходов и истолкований, путь напряжения мысли, сопереживания. Это всегда путь движения вперед и вглубь.