Я пошел по этому пути. В «Песне о родине» «наши», «у нас», «нам», «мы» - всего 14 раз. И только одно «я»: «Я другой такой страны не знаю...» У Симонова 8 «нам», «им», «наших». И вместе с тем 12 раз «ты», «я», «меня», «ты», «мне», «меня». Три раза «я». Это принципиально важно. В самом начале 1932 года Михаил Пришвин записывает в дневник: «Претензия государства стереть все личное». Об этом предупреждал еще Замятин в повести «Мы». Напомню Блока: «Не такое нынче время, чтобы нянчиться с тобой!» И Маяковского: «Единица! Кому она нужна?.. Единица - вздор, единица - ноль...»

Война и здесь изменила привычные представления. Казалось бы, что значит и что может один человек в войне, где на полях сражений миллионы солдат, десятки тысяч самолетов и танков? Но именно эта война, война миллионов, как никогда, проявила значение каждого человека, отдельной личности.
В ноябре 1941 года Илья Эренбург, за статьями которого следили и на фронте, и в тылу, писал в одной из своих статей: «Многие из нас привыкли к тому, что за них кто-то думает. Теперь не то время. Теперь каждый должен взять на свои плечи всю тяжесть ответственности. Во вражеском окружении, в разведке, в строю каждый обязан думать, решать, действовать. Не говори, что кто-то за тебя думает. Не рассчитывай, что тебя спасет другой». В этом смысл хорошо тогда известных всем слов «Василия Теркина» Твардовского: «Грянул год, пришел черед, // Нынче мы в ответе // За Россию, за народ // И за все на свете». «Нынче МЫ в ответе» - не кто-то там наверху, а мы. Мы все это видели, читая те произведения, о которых у нас шла речь на уроках, и смотря те фильмы, к которым мы на наших уроках обращались.
Открывая с неведомой силой значение и роль своего личного, от тебя зависящего, война вместе с тем дала возможность многим и многим с новой силой ощутить себя вместе со страной, вместе с ее народом. Что это такое, я хорошо почувствовал 9 мая на запруженной людьми Красной площади. Но многим и вернула эту связь, которая была в чем-то поколеблена в годы репрессий.
У Анны Ахматовой в лагерях были и сын, и муж. Но 25 августа 1941 года, возвратившись от Ахматовой, П.Н.Лупницкий (писатель, биограф Николая Гумилева, первого мужа Ахматовой и отца ее сына, поэта, который был расстрелян в 1921 году) записывает в дневнике: «Она лежала - болеет. Встретила меня очень приветливо, настроение у нее хорошее. С видимым удовольствием сказала, что приглашена выступить по радио. Она патриотка, и сознание, что сейчас она душой вместе со всеми, видимо, очень ободряет ее».
Вышедшая из тюрьмы перед самой войной Ольга Берггольц в первые дни войны скажет:

Мы предчувствовали полыханье
этого трагического дня.
Он пришел. Вот жизнь моя,
дыханье,
Родина! Возьми их у меня!

Я и в этот день не позабыла
горьких лет гонения и зла,
но в слепящей вспышке поняла:
это не со мной - с Тобою было,
это Ты мужалась и ждала.

Нет, я ничего не позабыла!
Но была б мертва, осуждена, -
встала бы на зов Твой из могилы,
все б мы встали, а не я одна.

Я люблю тебя любовью новой,
горькой, всепрощающей, живой,
Родина моя в венце терновом,
с темной радугой над головой.
Он настал, наш час,
И что он значит, -
только нам с Тобою знать дано.
Я люблю Тебя - я НЕ МОГУ ИНАЧЕ,
Я и Ты по-прежнему - одно.

Потом, в октябре 1942 года, Берггольц запишет в дневник: «Я пишу здесь только правду, даже когда на это требуются усилия. Так вот, 22 июня 1941 года была объявлена война. Тюрьма отошла и простилась... Тюрьма простилась, т. е. перестала болеть, так как заменилась другой, новой, острейшей и тоже общенародной болью. Рубец же от нее, конечно, остался на всю жизнь». О поэзии Берггольц, о том, что она значила для ленинградцев в годы блокады, нужно говорить особо.
Но сейчас я хотел бы более подробно остановиться еще на одной очень важной проблеме. Напомню вам седьмую главу поэмы Блока «Двенадцать». Убита Катька.

- Что, товарищ, ты не весел?
- Что, дружок, оторопел?
- Что, Петруха, нос повесил,
Или Катьку пожалел?

- Ох, товарищи, родные,
Эту девку я любил...
Ночи черные, хмельные
С этой девкой проводил...

- Из-за удали бедовой
В огненных ее очах,
Из-за родинки пунцовой
Возле правого плеча
Загубил я, бестолковый,
Загубил я сгоряча... ах!

- Ишь, стервец, завел шарманку,
Что ты, Петька, баба, что ль?
- Верно, душу наизнанку
Вздумал вывернуть? Изволь!
- Поддержи свою осанку!
- Над собой держи контроль!

- Не такое нынче время,
Чтобы нянчиться с тобой!
Потяжеле будет бремя
Нам, товарищ дорогой!

Казалось бы, и в дни войны все личное, интимное, сокровенное должно уйти на второй, третий, а может быть, и более дальний план. Но оказалось, что все произойдет как раз наоборот. Война развела миллионы семей. И на фронте, и в тылу об этом не могли не думать. Вспомните «Балладу о солдате», два ее сюжета: жена, которая, не дождавшись мужа, нашла себе другого и, судя по сервировке стола, живет достаточно богато и не нуждается в двух кусках хозяйственного мыла, которые в подарок прислал ее муж и его товарищи по фронту; и тот инвалид без ноги, которого блистательно играет Урбанский - он убеждает себя, что он теперь жене не нужен.
Здесь было все очень по-разному. Мой друг по совместной шестнадцатилетней работе в школе, а затем двадцатипятилетней дружбе в основном по телефону рассказывала мне, что как-то она спросила отца, были ли у него во время войны женщины. «Что ты, Галя, - ответил он ей, - у меня больше никого, кроме мамы, в жизни не было». Могло быть так. Могло быть и по-иному. Новое чувство, возникшее там, на фронте, и уводило человека из семьи, к которой он не возвращался. Были короткие романы. Было и просто без романов. Кстати, такой эпизод есть и в повести «Сашка». Но тема эта оказалась не на периферии, а в центре внимания.
Вспомним стихотворение Алексея Суркова «В землянке», написанное в ноябре 1941 года в письме жене и не предназначенное для печати, о котором поэт вспомнил лишь в 1942 году.

Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза...

Ты сейчас далеко-далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти - четыре шага.

Очень интересна в этом отношении история со стихотворением Константина Симонова «Жди меня». Вот что рассказывает сам поэт: «Жди меня» - очень личное стихотворение, оно мною не предназначалось для печати (вспомните историю стихотворения А.Суркова «В землянке». - Л.А.). В декабре сорок первого года, прибыв с фронта, я зашел повидаться с Петром Николаевичем Поспеловым (ответственным редактором «Правды». - Л.А.). В разговоре он спросил, нет ли у меня каких-нибудь стихов для «Правды». У меня не было ничего подходящего. Есть, правда, одно стихотворение, сказал я, но оно интимное...» Поспелов тут же отправил это стихотворение в завтрашний номер. Но сначала я прочту это стихотворение.

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, -
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.