И в конце урока самый трудный вопрос: «Однажды в этой работе один из учеников написал, что ему трудно судить о тех, кто был на фронте - он там не был, а это стихотворение не о нем, не о нас, а о них. Что бы вы ответили этому ученику? Сразу скажу: четыре человека об этом написали в своих сочинениях. Их прошу руку не поднимать, только всех остальных. Но поднялась только одна рука: «Наверное, этот ваш ученик был прав. Слишком далеко все это от нас».

Сначала читаю из сочинений, написанных в этих классах. «Я могу понять мысли и чувства, которые выражены в этом стихотворении. Когда у меня умер дядя, я упорно себя убеждала, что могла ему помочь, уберечь его. Вину я ощущаю до сих пор, а еще присутствует чувство беспомощности. Разумом можно понять, что моей вины нет, но все же, все же, все же...»
«В нашем сердце после ухода близких находят место разные чувства, и пусть мы знаем, что нашей вины в смерти нет, все же мы испытываем чувство вины, хотя бы потому, что мы еще живы, а они уже нет. Не так давно у меня умерла подруга. И я, как Александр Твардовский, знаю, что моей вины в этом нет. Но все равно кажется, что где-то я не успела что-то рассказать ей, не успела дать ей больше любви, тепла. Трудно смириться с тем, что ее нет рядом».
«Не люблю переводить стрелки на себя, да, пожалуй, и неуместно это здесь. Но все же... Я не могу радоваться даже при наличии веселого повода, если у моих друзей случилось несчастье. Оно может быть пустяковым, но я буду чувствовать вину, несмотря на то что к этому никак не причастна».
«Твардовского как будто что-то грызет за то, что другие не пришли с войны. Но, к сожалению, в современном мире мало таких людей».
Стихотворение Твардовского не только, а может быть, сегодня можно было бы сказать - и не столько о войне. В идеале оно относится к каждому человеку. В идеале, естественно.
Недавно я слушал рассказ космонавта Леонова. Они втроем должны были лететь в космос. Но накануне у одного из них врачи нашли затемнение в легких (потом, правда, оказалось, что ничего серьезного там не было), и врачи сняли всех троих с полета. На другой день полетели Волков, Добровольский, Пацаев. Впервые полетели без скафандров: считали, что космический корабль абсолютно надежен. Но в полете произошла разгерметизация, кровь у всех закипела, и на землю они вернулись мертвыми. Леонов, а он, естественно, в этом не виноват, говорил, что всю последующую свою жизнь он несет в себе вину за случившееся.
И не надо думать, что все это относится только к ситуации «жизнь - смерть». Нет - ко всему, абсолютно ко всему в жизни.
В 1976 году я приехал в Минск, чтобы потом прилететь в Гродно для встречи с писателем Василем Быковым, о повести которого «Сотников» мы будем говорить после каникул. Предварительно я с Быковым не договаривался ни о чем, но я послал ему сочинения своих учеников о его повестях, и Быков мне написал, что он читал мою статью «как бы свою собственную». Разговор с Быковым у меня в гостинице был самым важным разговором в моей жизни. Уходя, Быков спросил, когда я улетаю. И пришел попрощаться со мной. Мы уже прощались, когда вошла дежурная проверить, что я ничего казенного не прихватил с собой. Она пересчитывала простыни, полотенца, наволочки... Быков стоял, низко опустив голову. Ему было стыдно. За что? Он-то тут при чем? «Но все же, все же, все же...»
После перемены в тот же день я предложил еще одно задание по стихотворению Твардовского минут на 15-20.
«А.Кондратович уже после смерти Твардовского обнаружил еще один вариант этого стихотворения. Там было другое окончание. Запишите:

Речь не о том, но все же,
все же, все же...
И:
Речь не о том, но все же, все же...
Что же - все же?
Не знаю. Только знаю, в дни войны
На жизнь и смерть
у всех права равны.

В чем различие между этими окончаниями стихотворения? И какое из них вам ближе, больше нравится? Отметки за ваши предпочтения я, естественно, ставить не буду - только за то, что вы напишете о различиях».
Один человек написал, что никакого различия здесь нет. Девять человек не могли его указать. Таким образом, каждый третий с заданием не справился. Я сказал, что мне совершенно непонятно, почему это произошло. «До перемены мы записали в тетрадь размышления ваших предшественников в нашей школе, в которых очень хорошо было сказано о смысле стихотворения Твардовского. Оставалось наложить на эти записи новый текст, который я вам предложил, и посмотреть, что из этого получится: осталось в нем то, что было в стихотворении, которое мы анализировали, или что-то изменилось».
Приведу лишь один пример отличной работы. «В первом варианте есть все-таки горечь, длительные размышления, а во втором позиция автора определена. Но хоть он и говорит «не знаю», на самом деле он все знает. И уже точно понимает, что его вины абсолютно нет. Как нет тех эмоций, которые есть в финале первого окончания. Все прошло, ничего не исправить, и сожалеть об этом нечего, потому автор и говорит: «На жизнь и смерть у всех права равны». То есть как и мертвый мог оказаться на месте живого, так и живой мог оказаться на месте мертвого. Это абсолютно логично, но мне все же понравилась первая концовка, так как она заставляет пробуждать человечность в наших ледяных сердцах».
И только два человека написали о двух отличиях этих вариантов. «Первый вариант выражает больше чувств и эмоций, чем второй. Еще одно различие заключается в том, что первый вариант оставляет за собой свободу размышлений, оставляет поле для раздумий. А во втором варианте точка не оставляет за собой ничего неизвестного. Второй вариант навязывает мысль, первый более душевный».
Меня особо интересовали предпочтения. Раньше бывало, что второй вариант выбирала четверть, был случай - треть писавших тогда. Первый раз - более половины. Из 21 ответивших на вопрос 9 человек выбрали первый вариант, 12 - второй. Каковы аргументы тех и других?
«Первый вариант более сильный, эмоциональный и точный». «Первый вариант заставляет глубоко задуматься и наталкивает на какие-то мысли, чего нет во втором, так как точка в конце создает законченное предложение и не заставляет задуматься ни о чем». «Здесь есть возможность читателю самому додумать».
А вот что говорят защитники второго варианта. Здесь два типа ответов.
Первый. «Александр Твардовский оправдывается верно. На войне не ты решаешь, когда тебе умереть». «Мне ближе второй вариант. Надо смириться с тем, что было». «Второй вариант мне больше нравится, потому что Твардовский указывает: не существует ответственности перед погибшими на войне, он дает понять, что надо жить дальше, не замыкаться в себе». «Мне ближе второе высказывание, так как я считаю, что человек, который прошел через весь этот кошмар, который длился на протяжении нескольких лет, заслуживает спокойствия, успокоения, выжившие заслуживают покоя в жизни, чтобы кошмары с поля боя не преследовали их в дальнейшем».
Не мог не вспомнить ответ, который я получил несколько лет назад: «Первый вариант написал человек, который испытывает муки совести, а второй - нормальный человек».
И второй аргумент. «Мне нравится второе окончание. Теперь я понимаю смысл, читателю не надо задумываться». «Первая редакция заставляла читателя задуматься и самому «додумать» смысл стихотворения. А мне по душе ближе вторая концовка: автор подвел черту, не заставляя читателя самому окончить стихотворение». «Во втором варианте автор сам отвечает на свой вопрос». «Мне нравится второе окончание, потому что оно сухое и логичное, какое мне легче понять».
В письмах, которые присылали мои бывшие ученики, все время звучала одна мысль: «Самое важное, что вы все время заставляли нас думать».
И только теперь я рассказываю своим ученикам, как это все было на самом деле. То, что они называли первым вариантом, на самом деле было вторым, а то, что они считали вторым, было первым. Этот первый вариант был набран и уже готовился уходить в печать. И в самый последний момент Твардовский зачеркнул в нем три строчки и написал ту последнюю, которая и завершила стихотворение. Из рядового, проходного стихотворения получился шедевр.
Уже заканчивая наши занятия, я прочел интервью известного кинорежиссера Владимира Меньшова. Он сказал, что, работая во ВГИКЕ со студентами, прежде всего думал о том, чтобы «НАПИТАТЬ ИХ ДУШУ». У меня было всего три месяца, точнее четыре, потому что я продолжал свою работу и после сочинения 3 декабря до конца полугодия, о чем еще расскажу особо. Напитать душу за четыре месяца невозможно. Но я стремился ее напитывать. Я не готовил только лишь к сочинению. И вел к размышлению и сопереживанию. А сочинение - производное. Тут самое главное то, о чем так точно и хорошо сказал Тютчев: «КАК СЛОВО НАШЕ ОТЗОВЕТСЯ».

P.S. А может быть, я не прав, начав свои занятия со стихотворения Твардовского, а не закончив им?