- Мария Андреевна, неужели не скучаете по режиссерскому креслу?
- На данный момент я пас. Свой последний фильм, «Сказку про елочку», усилием воли закончила летом 2011-го. Очень сложные несколько лет были перед этим: тяжело уходила мама, а я снимала картину за картиной, без отпусков, без перерывов. Усталость накопилась нечеловеческая, силы иссякли, начала срываться на людях, чего вообще-то себе никогда категорически не позволяю. Именно в этот момент я поняла, что «перегрелась». И если возьмусь за следующий фильм, то либо умру, либо выйдет формальное, бездушное, никому не интересное кино. К счастью или к сожалению, но эта профессия предполагает, что мы живем, чтобы работать. Работать, чтобы жить, не получается. В противном случае ты просто занят не своим делом.
- Поступая на режиссерский факультет, вы понимали, на что подписываетесь?
- Прекрасно понимала. У меня же и мама, и папа режиссеры, я видела, что работа их не сахар. С другой стороны, с детства слышала рассказы, как родители после войны познакомились в театральном, и с пеленок практически усвоила, что учиться можно только в ГИТИСе, и непременно у Марии Осиповны Кнебель, а по-другому никак. Родители предлагали заняться филологией или журналистикой, но все напрасно. Я решила поступать, честно проваливалась несколько лет подряд - естественно, кто возьмет ребенка на режиссерский факультет?! А папа, преподававший в ГИТИСе, всегда на время экзаменов уезжал из Москвы, считая, что если я хочу этим делом заниматься, то должна собственным лбом себе дорогу пробить. Протекционизм в нашей семье вообще никогда не был принят. И вот на четвертый год такой неравной борьбы Сергей Владимирович Образцов что-то во мне разглядел. И принял на свой курс. И это была судьба, неожиданный ее поворот, во всяком случае. Потому как до той поры я о куклах имела представление весьма смутное и даже, кажется, в кукольном театре не была ни разу.
- Образцов для широкой публики - добрый дедушка в окружении смешных кукол. А каким он был на самом деле?
- Хозяином, его так за глаза и называли. А говоря современным языком, настоящим продюсером. Ему удавались вещи немыслимые по тем временам: в 70-е он первым из режиссеров получил новый театр. Не будучи членом партии, стал Героем Социалистического Труда, опять-таки первым среди театральных режиссеров. При этом сам в жизни не поставил целиком ни одного спектакля, всегда брал кого-то в соавторы. У него были блестящие идеи, он знал, каким должен быть спектакль на выходе, но репетировать, воплощать свои замыслы в жизнь поручал другим. Он умел работать в команде и с командой, собирал вокруг себя асов, никогда не боялся, что кто-то его затмит. И нас, студентов своих, этому учил. До него в ГИТИСе никогда не было художественного факультета. А он взял и набрал параллельно 10 режиссеров и 10 художников, потому как считал, что они должны с первого дня расти бок о бок. Все этюды, отрывки, дипломные спектакли мы делали вместе, учась слушать и слышать друг друга во имя будущего результата.
Именно поэтому у меня, наверное, столько вопросов к современной системе подготовки тех же режиссеров анимационного кино. Сегодня выпускают многостаночников: ты и режиссер, ты и сценарист, ты и художник, ты и аниматор, разве что критических статей сам про себя не пишешь. А в итоге толком и глубоко не разбираешься ни в чем. Отсюда плохие сценарии, слабая режиссура, корявое изображение, которыми пестрит нынешний экран. Потому что заниматься надо своим делом, одним, но по-настоящему. И не отбирать хлеб у коллег - драматургов и художников, которых тот же ВГИК продолжает бесперебойно готовить. И самое обидное, что выученные по такому, мягко скажем, странному принципу люди абсолютно не умеют работать сообща. А кино - дело исключительно командное.
- А как же знаменитая максима, что если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам?
- В кино она не действует. Здесь другой принцип: одна голова - хорошо, а три - лучше. Я, например, не умею рисовать, хотя всю жизнь мечтала научиться. Но всегда могла объяснить своим соратникам-художникам, сначала Ксении Прытковой, а теперь Марине Курчевской, как вижу кадр. В теории знаю, как делаются куклы. Но для чего буду за это браться, когда вокруг меня мастера-кукольники, настоящие виртуозы? Моя обязанность - рассказать им, зачем нужен тот или иной персонаж, какой у него характер. И то, что я сделала бы из рук вон плохо, они выполнят блистательно. И наполнят фильм, обогатят его еще и своим талантом, своей энергией, своей любовью.
- О противостоянии режиссеров и продюсеров разве что песен еще не пишут, но вот легенды уже точно складывают. Как чувствуете себя по ту сторону «баррикад»?
- Помогает школа Образцова: я знаю, как нужно говорить с людьми, если хочешь от них чего-то добиться. Конечно, многое еще неизведанно, приходится постоянно учиться. И далеко не все сразу получается. Потому что я невольно встаю на сторону режиссера, а это иногда интересам производства вредит. Стараюсь не быть жесткой, авторитарной, так как боюсь что-то важное, ценное пропустить. Знаю, как трудно иногда вызревают замыслы и как просто убить хорошую, но еще не до конца оформившуюся идею. Оттого-то у нас на студии случаются как откровенные неудачи, так и настоящие победы: в прошлом году, например, картина «Снежинка» Натальи Чернышевой стала победителем профессионального рейтинга Открытого российского фестиваля анимационного кино в Суздале, получила Гран-при в Болгарии. А «Моя мама - самолет» Юлии Ароновой в том же Суздале была названа лучшим фильмом для детей.
- А с кем интереснее работать: с именитыми мастерами, застрахованными от провалов, или с начинающими авторами, которых еще можно лепить по своему образу и подобию?
- Я их всех люблю. Заполучить на студию таких звезд, как Дмитрий Геллер или Татьяна Ильина, с которой сотрудничаем сейчас, - большая удача. Но и с молодежью работать безумно интересно, хотя и непросто. Но я очень хочу, чтобы они снимали, делали неформальные вещи, придумывали что-то действительно интересное, нужное людям. И все, что я могу для этого сделать, делаю.
- А вы знаете, что сегодня нужно людям?
- То же, что и всегда, думаю. Хотя знать это наверняка, конечно же, невозможно. На мой взгляд, мультфильмы, ведь мы же о них сейчас говорим, должны быть непременно нежные, теплые, душевные, смешные. Конечно, в них могут быть и напряжение, и печаль, я не ратую за «клюкву в сахаре», упаси Бог, но они должны нести свет. В настоящем фильме нет места конфликту хорошего с прекрасным, когда ровным счетом ничего не происходит, герой не переживает катарсиса, когда зрителю в голову просто вкладывают «сладкую вату». К сожалению, начинающие режиссеры этим частенько грешат. Меня это удивляет. Ведь зачем-то они приходят в эту профессию. Не для того же, чтобы сообщить нам, что дважды два - четыре, правда?
- В начале 90-х, когда вся страна летела под откос, вам удалось не только не остаться без работы, но и снять по английскому заказу «Двенадцатую ночь», экранизировать Шекспира, британскую святыню. Чем запомнились вам эти «лондонские приключения»?
- Тут даже не знаю, с чего начать... С того, может, как, попав в Лондон в первый раз, не увидела даже Биг-Бена, потому что мы с моей подругой, режиссером Наташей Орловой, как ошалелые, носились по театральным магазинам, скупая ткани и краски. В Москве ведь ничего нельзя было достать, даже ниток и тех не найти. Или рассказать вам о том, как, прилетев на актерское озвучение, долго крутила в руках рабочее расписание? Меня оно до глубины души потрясло, до сих пор его храню. Первая строчка: с десяти до десяти двадцати - чай. А дальше - номера сцен и занятые в них актеры, все по минутам. Ну нет, сказала я тогда, выдержать такой ритм, не сбиться, не выпасть из графика ни у кого не получится. И каково же было мое изумление, когда все так и пошло: тихо, спокойно, с улыбкой, без душераздирающих криков и беготни, секунда в секунду. Вот это, я понимаю, организация! Или вспомнить о том, как в огромной неподъемной коробке из-под телевизора я везла в Лондон последние пленки с музыкой и шумами? Меня сначала в Шереметьево не хотели впускать, а потом из Хитроу не выпускали. Спас Шекспир: в Англии не было человека, так у них реклама поставлена, который бы не знал о нашем сериале. Говорю об этом не без легкой грусти: когда в 2000-х мы в России сделали похожий анимационный проект по нашей русской литературной классике, экранизировали Пушкина, Островского, Чехова, Алексея Толстого, он прошел совершенно незамеченным. Екатерина Михайлова получила «Нику» за «Капитанскую дочку», Наталья Орлова - за «Каштанку», я - за «Снегурочку», и все на этом закончилось...
Когда выпадала свободная минута, я бродила по Лондону, по его цветочным и фруктовым базарам, и тихо радовалась, что здесь все ровно так, как описано у Диккенса, у Голсуорси. Все на своих местах, узнаваемое, родное. Во мне ведь течет шотландская кровь: прадед по отцовской линии, инженер Генрих Муат, английский дедушка, как мы его в семье называем, приехал из Шотландии в Россию в конце XIX века строить Закавказскую железную дорогу по английской концессии. Женился на грузинке. И остался в России. Дед, Александр Генрихович, хотел в годы революции уехать за границу, но бабушка наотрез отказалась сниматься с места с маленьким ребенком: отец только-только родился, в 1916-м. В итоге они оказались в Москве, в коммуне живописцев на Пречистенке, где бабушка после ранней смерти деда вышла замуж за Бориса Такке, члена Общества художников «Бубновый валет». Так вот все в истории нашей семьи сложно переплетено.
- А какие-нибудь шотландские традиции вы дома соблюдаете?
- Да, каждый год 25 января празднуем день рождения Роберта Бернса. Я готовлю хаггис, национальное шотландское блюдо. Это страшная вещь, на самом деле угощение не для слабонервных - порубленные с луком, салом, солью и перцем бараньи потроха, сваренные в бараньем желудке. Но гости в восторге, потому что это не просто еда, но целый ритуал. Когда блюдо выносится к столу, нужно первым делом прочитать «Оду хаггису» Роберта Бернса:

Молю я Промысел небесный:
И в будний день,
и в день воскресный
Нам не давай похлебки пресной,
Яви нам благость
И ниспошли родной, чудесный,
Горячий Хаггис!

После этого нужно выпить виски, последние капли брызнуть себе на макушку и только после этого можно приступать к трапезе. Все это мы проделываем, радуясь, что оставаться шотландцами можно не только в Эдинбурге!