- Во Франции после премьеры нам устроили 10-минутную овацию. Причем зал аплодировал стоя. Тепло встречали картину в Лондоне. Конечно, я не обольщаюсь насчет восторгов западного зрителя. За рубежом к нам приходит публика специфическая: это либо эмигранты, либо «сочувствующие» - иностранцы, которые по каким-то своим причинам интересуются русской культурой, люди просвещенные и переживающие за то, что происходит в России, даже больше нас самих.
А вот дома к нам отнеслись по-разному. Одни благодарили, другие рвали и метали. Например, после премьерного показа в Москве какой-то юноша кричал, что разнесет меня в своем блоге за то, что я снял вредную, антирусскую, антисоветскую и много других разных «анти» картину. Но я к таким выпадам уже спокойно отношусь. Что поделать, человек молодой, пороху, к счастью для себя, не нюхал и воспринял фильм так, как его почувствовал. Во всяком случае, сказал об этом честно.
«Искупление» - картина действительно непростая, тяжелая даже, рассказывает о войне и первом послевоенном годе, о том, как «идейные» дети писали доносы на своих родителей, о жутком страхе, о том, какую чудовищную цену приходилось платить за свои убеждения. И конечно же, мне хотелось еще раз показать, что война - это страшнейшее испытание, ничего мучительнее, пожалуй, люди для себя не придумали. Война - это абсолютное разрушение. Она ведь не только тело убивает, но и душу. И, на мой взгляд, мода на военно-патриотическое кино, на все эти «ура-ура», нас усыпляет. Люди, особенно совсем еще юные, начинают думать, что война - это такое приключение для настоящих мужчин, игра, авантюра, и ничего страшного там нет. А мне кажется, нужно, не жалея сил, убеждать общество в том, что война немыслима, особенно в XXI веке. При том уровне вооружения, которое разработано на сегодняшний день, любой военный конфликт может привести к мировой катастрофе. Поэтому если в нашем сознании укоренится, что война в принципе невозможна, может быть, ее и удастся избежать. Хотя, возвращаясь к истории с этим неистовым блогером, должен сказать, что уровень царящей вокруг агрессии, нетерпимости описанию не поддается.
- Странно это, Александр Анатольевич, ведь принято считать, что злоба - спутник пустого желудка, а сытым делить нечего. И вроде не голодаем, хлеб не по карточкам, а ненависть вокруг такая, будто у тебя только что последнюю засохшую корку отобрали. Получается, дело в чем-то другом?
- Насчет сытости и пустого желудка я вам так скажу: главное воспоминание моего детства - голод и продуктовые карточки. Помню, как столкнулся однажды с мальчишкой, который шел по улице и грыз яблоко. Я провожал его взглядом, сглатывая слюну, пока он не скрылся за поворотом. Еще помню огромные густонаселенные коммуналки. Да, страданий было много, предательства, хитрости - через край. Но вот злобы, агрессии, которые наблюдаются сегодня, гораздо меньше. Люди тогда еще не разучились сочувствовать друг другу.
Причин ненависти, которая сегодня цветет таким пышным цветом, масса. Одна из существенных - растление народа ложными фетишами. У нас же нынче какая философия: есть у тебя крутая тачка - ты состоялся, в противном случае ты нищий неудачник. Это то, что уже 20 с лишним лет методично, навязчиво прививают нам с этого бессмысленного экрана. Мы воспитали страну темных людей, абсолютных варваров. Тот, кто образован и о чем-то мечтает, думает лишь о том, как бы учесать отсюда. И уезжают, потому как не хотят быть обслугой, а сегодня в нашей стране, увы, нужна исключительно обслуга разного уровня.
Нет больше крестьянства - оно практически вымерло как класс. Мы привыкли, что кормит нас заграница. Считаем это в порядке вещей. Потому что сами себя кормить уже не можем, да и не хотим. Я живу в деревне, и, поверьте, знаю, о чем говорю. И вот за это легкомысленное, бездумное существование одним днем без какого бы то ни было, хоть маленькими шажочками, движения вперед мы и расплачиваемся. И то ли еще будет...
- Это просто апокалипсис какой-то. Но ведь выход есть всегда.
- Да, есть, конечно. Но чтобы найти его, нужно перво-наперво разобраться со своим прошлым. Принять его, честно признать все ошибки и сделать выводы. И не говорите, что это невозможно. Немцам это прекрасно удалось благодаря интеллигенции, в первую очередь писателям. Немецкая интеллигенция буквально переродила нацию. И теперь страна, которая некогда принесла миру столько горя и страданий, не только оправилась сама, но еще и содержит пол-Европы.
Российской интеллигенции это тоже под силу. Достаточно вспомнить, что фундамент нашей культуры - совесть. Не супермены с натренированными бицепсами, а князь Мышкин, Александр Андреевич Чацкий - вот наши герои. Только благодаря им и таким, как они, мы интересны миру. И лишь до тех пор, пока у нас здесь, в районе сердца, что-то бьется и трепещет. А когда мы начинаем демонстрировать мускулатуру, это уже никому не интересно. У них там за границей своя есть, и вполне накачанная.
- Почему вы взялись за «Искупление» именно теперь, через сорок с лишним лет после того, как была написана повесть? Место вашей картины среди громких фильмов 80-х и 90-х, она ведь поднимает вопросы того же порядка, что и «Покаяние», и «Ближний круг».
- Постоянно слышу этот вопрос. Так было и с «Доктором Живаго» - все интересовались, почему я не снял его раньше, лет двадцать назад? Да потому что не давали! И «Искупления» бы не было, если бы не титанический труд, настоящий гражданский подвиг продюсера Татьяны Яковенко. Она оказалась не только замечательной актрисой, блистательно сыгравшей в картине мать главной героини, но еще и необычайно упорным, целеустремленным деловым человеком. Татьяна в прямом смысле вынесла фильм на своих плечах. Потому что сегодня к кинематографу относятся как к шоу-бизнесу, большинству он интересен лишь тогда, когда веселит и развлекает. Это в советские времена кино было душевной потребностью, неким заместителем церкви, нравственной, моральной, человеческой поддержкой. А теперь большинству оно нужно лишь для того, чтобы пива выпить, попкорн съесть и с девушкой поцеловаться. Так что в этом смысле «Искупление» фильм несовременный. Ни к пиву, ни к поцелуям не располагает...
У Фридриха, с которым мы дружили, я часто бывал у него в Берлине, где он жил последние годы, есть еще одна замечательная повесть - «Попутчики», но это уже чистое кино, а мне всегда интересен некий ребус. У Горенштейна потрясающий литературный язык, и когда я взялся за «Искупление», то поставил себе задачу сохранить литературу, саму интонацию повествования. Обычно я с прозаическим текстом расправляюсь легко, особенно если это классики. Они в глаза с укором не посмотрят, их экранизировали до меня и будут экранизировать после, поэтому здесь всегда больше свободы. А тут надо мной все время довлел Горенштейн, мой друг, который когда-то произвел на меня неизгладимое впечатление, а потом столь трагически ушел из жизни. Должен сказать, это был невероятно мужественный человек. Единственный крупный писатель, которому так и не вернули гражданство. Войновичу вернули, а ему нет. Хотя Войнович был «патентованным» антисоветчиком, а Горенштейн нет. Он был просто большим художником, который не укладывался в прокрустово ложе заказной литературы. У него совершенно особый взгляд на мир, он сохраняет традиции большой классической литературы, которая в известном смысле пришла в противоречие с соцреализмом. Правда, надо сказать, что характер у Фридриха был чудовищный. Он умудрялся ссориться со всеми, никогда особо не задумываясь, к каким последствиям это приведет.
- В вашей картине столь достоверно воссозданы бытовые детали военной и послевоенной поры, что даже мы, в те годы не жившие, остро ощущаем атмосферу тех лет.
- Спасибо, слышать это действительно приятно. Но тут все объяснимо: мы с оператором Геннадием Карюком - современники этого быта. Я родился в 1940 году. И все, что окружало меня в детстве, все эти чулочки-носочки, какие-то словечки, накрепко в памяти засело. Конечно, воссоздать это было непросто. Требовались колоссальные усилия, а главное - чувство меры, чтобы не переборщить. Поэтому мы очень скрупулезно работали над каждой деталью. На площадке настоящие нешуточные баталии разгорались, когда кто-нибудь пытался мне для красоты подсунуть очередной горшок с геранью. Но мне не нужна была красота! Мне нужны были достоверность и запах того времени.
А вот натуру для съемок - все эти жуткие бараки, полуразвалившиеся, будто после бомбежки дома, найти оказалось очень легко. Даже ничего особо достраивать не пришлось. Все натуральное. И знаете, где мы эти руины обнаружили? В самом центре Тулы, в столице одного из центральных регионов России, буквально в сотне метров от Кремля. Хоть в чем-то российским кинематографистам повезло: снимать послевоенную разруху мы еще долгие годы сможем без всяких дорогостоящих декораций...
- Натуру вы нашли легко, а вот главного героя, говорят, искали невероятно долго.
- Да, найти настоящего мужчину среди тех гламурных мальчиков, которых набирают сегодня в театральные вузы, задача не из легких. Некому играть простых людей, сильных деревенских парней, знающих, с какой стороны к лошади подойти, как ее запрячь. Они, может, и родились в деревне, но генетически отошли от нее, изображают из себя горожан, уверенные, что спущенные чуть не до колен штаны и обтягивающие майки делают их неотразимыми. Но кто ищет, тот найдет. И в итоге удача нам все-таки улыбнулась: мы встретили Риналя Мухаметова, замечательного, красивого, тонкого и органичного артиста. Ну а уж Андрей Панин - о нем и говорить нечего. Он выручил меня на «Живаго», заменив в последний момент артиста, которого не отпустили на съемки из театра. И сделал это виртуозно, хотя роль отца Юрия Живаго, казалось бы, совершенно не его. Андрей был энергетически мощный человек. Все время искал какие-то характерные ходы, изобретал что-то, а тут должен был играть человека, который истратил всю свою жизненную силу и стремительно приближается к самоубийству. Вообще природа дарования этого актера такова, что о нем можно смело говорить как о явлении. Это такой актерский Ломоносов. Человек из Сибири, где еще сохранилась истинная интеллигенция. Очень умный актер, настоящий аналитик. При этом никогда ничего не демонстрировал, не кичился своей образованностью. С ним было необычайно интересно и работать, и о жизни говорить.
У него случались приступы жуткой тоски, абсолютной депрессии. У него, этого энергичного, благополучного, знаменитого человека. Но это свойство больших артистов. Мне кажется, он ушел не просто на пике, но накануне совершенно нового этапа: зрелость должна была подарить ему новое амплуа - мудреца. Сейчас бы он гениально сыграл Сократа. С гибелью его не могу смириться до сих пор. Думаю, его убило время. Он бесконечно снимался на телевидении, работал на износ, каждый раз заполняя пустоту, которую ему предлагали играть, какими-то собственными актерскими находками, иногда с сильным перебором. А это колоссальная амортизация души. И самое обидное, что то настоящее, что в нем жило, мало кому было нужно...
- Александр Анатольевич, «Искупление» позади. Впереди «Клавдия». О чем на этот раз вы хотите нам рассказать?
- Ровно о том же, о чем рассказывал во всех своих предыдущих фильмах... Я ведь всю жизнь снимаю одну-единственную картину. А уж о чем она - это вам решать.