- Евгений Павлович, вас в детстве считали вундеркиндом?
- Нет, тогда даже слова такого в ходу не было. Но тягу к музыке ощущал сильнейшую. На стене висел черный репродуктор, он постоянно работал, а тогда по радио часто передавали симфонические концерты. Мама рассказывала, что я мог часами слушать музыку как завороженный, концерты из репродуктора приводили меня в сильнейшее возбуждение, я пел, размахивал руками - дирижировал. В музыкальную школу поступил на год раньше, чем в школу общеобразовательную. Лет в девять сочинил две музыкальные пьески. Конечно, я среди сверстников был нетипичен. В бойкие игры не играл, сказалась нужда во время войны: у меня обнаружились проблемы с легкими, до туберкулеза, к счастью, не дошло. Был худенький, хорошенький, воспитанный, нравился взрослым. К тому же играл Шопена и читал запоем.
- То есть песенника в себе вы распознали не сразу?
- Мой инкубационный период длился очень долго. Раскрыться помог кинематограф, но до этого было еще ой как далеко. Я в Москве оказался почти случайно. Московская консерватория устроила слет студентов музыкальных училищ, замеченных в сочинительстве, меня и отправили. Это было зимой. А в мае шла подготовка к выпускным экзаменам, я думал, куда поступать, причем мама мечтала, чтобы я стал врачом или агрономом... И вдруг приходит письмо-рекомендация за подписью известного композитора Юрия Шапорина. Это письмо все и определило. И я стал студентом Московской консерватории.
- Самое время вспомнить о сокурсниках, о студенческой жизни.
- В то время на разных курсах учились Щедрин, Пахмутова, Саульский, Рыбников, Денисов, Губайдуллина, Эшпай. Наша композиторская группа состояла из четырех человек. Мы дружили, вместе отмечали какие-то праздники, когда заводились деньжата, ходили в знаменитый ресторан «Арагви». У каждого из нас было прозвище, немного стиляжье: Альфреда Шнитке мы звали Альф, Эдуарда Лазарева - Эдл, Алемдара Караманова - Дарик. Меня же звали Джиппи. Мы любили собираться дома у Альфреда, там всегда встречали тепло и гостеприимно. С Альфредом было весело, он на любую шутку тут же откликался, смеялся до колик. Его мама устраивала нам роскошные, по тем меркам, приемы... Но вот Алемдара мы все ценили особо, уже тогда было понятно, что он достигнет мирового признания. Он был феноменально одарен, обладал абсолютным слухом, был блестящим пианистом. Дарик был необычайно харизматичен, мы дружили, я восхищался им, он в моей жизни значил так много, что в конце концов мы стали родственниками - я женился на его сестре. А потом была аспирантура, но диплом я смог получить лишь два года спустя.
- Почему?
- Распределили в Самарканд, пианистом. Я уперся: мы ждали ребенка. Началась демагогия: вы комсомолец, вас учили, а в Москве своих хватает... В общем, я не подписал лист распределения, а мне не выдали диплом. Помог мой педагог, профессор Михаил Иванович Чулаки, он понимал, что, уехав из Москвы, я не смогу реализоваться. Мне дали академический отпуск на год. Так что я оканчивал консерваторию уже с другим курсом, а председателем экзаменационной комиссии в тот раз был Дмитрий Шостакович. И в дипломе у меня стоит подпись Шостаковича... Я интуитивно чувствовал, что мой путь связан с литературой, с изображением, что я не композитор в чистом виде, как Альфред или Алемдар, я прикладной композитор.
- Но Альфред Шнитке тоже писал для кинематографа и даже считался модным композитором...
- Ну да, и Стравинского тоже можно назвать прикладным композитором, за его балеты... Но мне не хватало какого-то щелчка... Я писал музыку для спектаклей, мучительно бился, искал свой путь. Были постановки в Театре Гоголя, Театре Пушкина. Когда я достиг некоторой известности, сделал два спектакля в Малом театре, потом в Большом театре пять сезонов держался мой балет «Цветик-семицветик», музыка навеяна Прокофьевым. Конечно, то, что балет поставили, - заслуга моего учителя, директора Большого театра Михаила Чулаки. Другое дело - балет был достоин того, чтобы его исполняли. Я написал музыку к двум десяткам спектаклей, самая любимая - к постановке «Ромео и Джульетта». Но до песен было еще далеко, о них я в ту пору и не помышлял... У меня в памяти много критических моментов, рассказывать об этом не хочется, если коротко - ощущение стены. Поскольку я по характеру не боец, я говорил себе: «Значит, не судьба». Но в момент полного отчаяния появлялся кто-то вроде ангела-хранителя и открывал мне дверь. Одним из таких хранителей я считаю моего большого друга Александра Зацепина. Мы с юности дружим. Он как-то легко вошел в сотрудничество с «Мосфильмом» и киностудией имени Горького, работал и в документальном кино, и в мультипликации, и для эстрады. И по-товарищески стал меня тянуть за собой. Он привел меня к режиссерам мультфильма «Умка», там восемь минут музыки, и объявил: «Ребята, это мой друг, как хотите, будем писать вместе». Режиссеры, конечно, страшно расстроились - что в коротком мультфильме делать двум композиторам? Но неудобно было отказать. А Саша помаячил и исчез. Предоставил площадку мне. И я написал, наверное, помните: «Ложкой снег мешая, ночь идет большая...»
- Как не помнить! Главный мультфильм детства!
- Так я нашел себя, свою дорогу. Никто не предполагал, что песни из «Умки» уйдут в народ и полюбятся. И уж тем более я, это ведь практически первые мои песни. А потом Саша Зацепин ввел меня и в документальное кино.
- Вы живете в уникальном доме, здесь на каждом подъезде таблички с именами великих советских композиторов...
- С этим домом у меня связаны просто мистические пересечения. Начать с того, что декан факультета композиторов Юрий Шапорин, рекомендовавший меня в консерваторию, занимал квартиру в третьем подъезде. Здесь жили Хренников, Шостакович, Хачатурян, Людмила Лядова, Меерович, Глиер... Сейчас Союз композиторов находится в здании на Огарева. А в годы моей молодости он располагался здесь, на улице Чаянова, занимал первый этаж. Тут я живу последние три года. Отсюда начиналась моя московская творческая жизнь - 26 января 1961 года меня приняли в Союз композиторов. Здесь был кабинет Тихона Хренникова, когда он возглавлял союз, музыкальный фонд, бюро пропаганды, ресторан, в который мы заглядывали по каким-то особым случаям, маленький концертный зал. Это здание было музыкальным гнездом для всех нас в самом общем смысле. И спасибо судьбе, что последняя глава моей повести будет рассказана в доме, с которым связано столько юношеских надежд.
- Советское кино представить без ваших песен невозможно, а вы ощущали себя звездой?
- Как-то сразу началась работа. Одновременно вышли три прекрасных фильма с моими песнями: «О любви», «Достояние республики», «Ох уж эта Настя!». Произошел тот самый прорыв, о котором я молил судьбу. Начиная с 1971 года меня стали постоянно приглашать в кино, я написал песни для ста пятидесяти фильмов. Тяжелым периодом были 90-е годы, когда казалось, что поколению «стариков» пришел творческий конец. Теперь, конечно, кино делает поколение внуков. Последняя моя работа - «Три женщины Достоевского» Евгения Ташкова, скромная по средствами картина, но, по-моему, очень интересная, режиссер-то именитый... Я вообще благодарен кинематографу за то, что он подарил встречи с самыми яркими людьми. И в этом смысле да, ощущение большой судьбы возникло, когда я осознал, из каких социальных глубин меня вытащила жизнь и в какой круг общения ввела. Я знак равенства с этими величинами не ставлю, что касается моего личного творчества, скажу честно: я никогда к нему не относился с пафосом. Я труженик, для меня сочинение музыки имеет чисто функциональное, производственное значение. Мне нравится формула Чайковского: вдохновение не посещает ленивых. По ней и живу. В кино ведь все нужно вчера, все время гонка, сделал - сдал, а хит это или не хит, об этом не думаешь. Я вам вообще скажу: моя самооценка как кинокомпозитора сильно возросла лишь недавно.
- Вот как? И с чем это связано?
- С одним неожиданным и трогательным открытием. Я где-то прочел, что англичане пришли к занятному выводу: если человек после шестидесяти лет осваивает компьютер, он тем самым продлевает свою жизнь. Наверное, это как-то объясняется психологически, появляется какая-то новая мотивация. И несколько лет назад я открыл для себя фантастический мир - виртуальное пространство. Купил iPad и теперь постоянно, говоря молодежным сленгом, зависаю в Сети. Так вот меня удивило, сколько в Интернете откликов на мои песни. Я действительно не представлял себе такую огромную аудиторию... Теперь на своем сайте регулярно вступаю в переписку с посетителями форума. Конечно, я по-прежнему отношусь к себе с известной долей юмора, и когда мне пишут: «Вы гений», отвечаю: «Я не гений, я Евгений...» Но не скрою, мне приятно. И возможность общаться с таким количеством незнакомых доброжелательных людей для меня стала откровением.
- Для слушателей тандем Энтин - Крылатов неразделим. С Юрием Энтиным взаимопонимание возникло сразу?
- Как раз нет. Между первой песней из «Умки» и второй песней из фильма «Ох уж эта Настя!» прошли годы. И вот мне предложили написать музыку к стихам «Лесной олень» Юрия Энтина, уже очень известного поэта. Юра приехал ко мне (тогда еще в Тушино) прослушать музыку. А он откровенный, как ребенок, всегда прямо говорит, что думает. И я получил... Я напел, он послушал, помрачнел. И заявил, что так старомодно уже никто не пишет. Я был в ужасе. Он ушел. Я очень расстроился. Приезжаю на студию. А режиссер картины Юрий Победоносцев был лет шестидесяти. Сейчас-то он для меня молодой человек, а тогда казался старичком, хоть и довольно бодрым. Режиссер бежит по коридору мне навстречу и кричит: «Ну как, как?» Я выдавил из себя, что Энтин просил меня еще над песней поработать. Победоносцев попросил: «Сыграйте!» Я сыграл. Он как закричит на всю студию: «Гениально!» И я подумал, что если современному человеку не нравится, а пожилой в восторге, то мне конец.
- Но это действительно хит на все времена!
- Арбитром стала Аида Ведищева, она жила недалеко от дома Союза композиторов. Аида спела «Колыбельную» в «Умке», принесла мне успех, и я ей верил безоговорочно. И она уверенно объявила, что «Олень» станет шлягером. «А Юра Энтин?» - спросил я. «Он ничего не понимает», - заявила Аида.
- Удивительно, конечно, как могут не сходиться мнения...
- Юра со мной долго не общался. Но потом мы с ним написали столько всего, что он действительно стал очень важным человеком в моей творческой судьбе. Однажды в ответ на чью-то шутку о том, что я не очень хорошо разбираюсь в поэзии, Юра ответил: «Зато он всегда знает, что именно из поэзии ему нужно для песен». Юра, конечно, крупный, уникальный поэт, он создал свой поэтический мир. Так писать для детей у нас в стране никто не мог, ему нет равных и сегодня. У нас с ним случилось притяжение противоположностей. Правда, когда мы познакомились, его стезей считались каламбур, остроумие, шутка. Лирика в нем пряталась где-то глубоко, он ее не признавал, стыдился. А какие авторы у него были! Один Гладков с его «Бременскими музыкантами» чего стоил! И вот, начиная с «Лесного оленя», я потихоньку стал вытягивать из Юрия лирическую поэзию. И он признает: в этом смысле мы нашли друг друга. Я открыл в нем этот клапан.
- И напоследок о планах. Нет ли у вас мысли написать что-то для театра?
- Так получилось, что в свое время меня полностью захватило кино, и театру я недодал, на мой взгляд. Мечта театральная, конечно, есть. Из всего своего творческого багажа я особо выделяю работу над советско-болгарским фильмом «Русалочка». Там интерпретация истории более широкая, чем обычно, и я, изучая Интернет, понял, что музыка для «Русалочки» любима до сих пор. Так вот теперь хочу написать балет или мюзикл по этому фильму.