- Госпожа Рэмплинг, вы начинали как манекенщица. Помог ли вам тот опыт?
- Моя карьера в модельном бизнесе длилась всего полгода. Я оказалась абсолютно безнадежной. Это совершенно не мой мир. Однако на подиуме я подзаработала немного денег и, что называется, «засветилась» в определенных кругах, поэтому мне стали предлагать небольшие роли в кино. Гонорары за это платили весьма скромные, но я все равно была счастлива, потому что обрела независимость, избавившись от родительской опеки, а главное - почувствовала, что нашла наконец себе занятие по душе.
Гораздо больше в актерском деле мне дали выступления в кабаре в пригороде Лондона, где я, еще будучи 13-летним подростком, пела по-французски и разыгрывала смешные скетчи. Тогда я впервые ощутила, каким магнетизмом обладает сценический контакт с публикой. Между мной и залом как будто пробегали электрические волны. Друзья семьи говорили, что на сцене я преображаюсь. Я даже одно время всерьез подумывала о варьете.
- В фильме «Ночной портье» ваша героиня, бывшая заключенная концлагеря, пытается как-то оправдать своего бывшего надзирателя и не выдает его властям, хотя его разыскивают как нацистского преступника. Список подобных эпатажных ролей в вашей биографии можно продолжить. Скажите, что они значат для вас: адреналин в крови или просто высокий гонорар - бизнес и ничего личного?
- Нет, только не деньги. С самого начала было понятно, что все те фильмы не принесут большого дохода. С коммерческой точки зрения они ничто. Так что мое участие в этих проектах с бизнесом никак не связано. Но мое творческое чутье мне подсказывало, что эти картины станут образчиком высокого искусства. В них говорилось о том, о чем на тот момент больше нигде нельзя было услышать. Я раздвигаю границы, и это меня вдохновляет. И вы правы - провокационные темы меня подстегивают. Мне это необходимо. Иначе я начинаю скучать.
- Значит, у вас не было проблем с тем, чтобы дать согласие на съемки в «Ночном портье», где ваша героиня большую часть экранного времени пребывает обнаженной?
- Эту роль я получила через Дирка Богарта. Мы с ним подружились в 1969 году у Лукино Висконти на съемках «Гибели богов», где тоже играли любовников. К тому времени у Дирка уже был на руках сценарий «Ночного портье», написанный специально под него. И он посчитал, что я идеально подхожу на роль героини. Дирк созвонился с режиссером Лилианой Кавани и поставил условие, что сыграет в «Ночном портье», только если буду сниматься и я. На тот момент он уже был великим Богартом, а я была никому не известной девушкой из массовки. Дирк меня специально возил в Рим знакомить с Кавани. И когда я вошла в комнату, Лилиана оценивающе оглядела меня с ног до головы, и сказала, как отрезала: «Девочка, эта роль твоя!»
- А Висконти не обиделся, что вы с Богартом фактически эксплуатировали те наработки, которые он с вами нашел для «Гибели богов»?
- Нет. Он был щедрым художником. Наша дружба с великим Висконти продолжалась. И единственное, о чем я сейчас жалею, что обстоятельства не позволили мне в 1976 году сыграть в его «Невинном», как это предполагалось изначально. Казалось, что впереди у нас с ним будет много времени и новые работы, но тот великолепный фильм оказался для Лукино, увы, последним.
- Вы работали с такими разными мастерами, как американец Вуди Аллен, француз Франсуа Озон, японец Нагиша Осима. Приходилось ли вам каждый раз себя ломать, чтобы попасть в систему их координат?
- На раннем этапе своей карьеры я быстро поняла, что мне нужен сильный режиссер. Потому что сама я человек уязвимый, сомневающийся. Вернее, так: я и сильная, и слабая одновременно. И чтобы разобраться в себе, мне нужен человек, который бы направлял меня на съемочной площадке. Когда я только попала на съемки фильма «Гибель богов», то не могла понять, как я, на тот момент 22-летняя незамужняя британка, смогу сыграть 30-летнюю немку - мать двоих детей, жившую в эпоху нацизма. Чтобы развеять мои сомнения, Висконти сказал: «Ты настоящая актриса, хотя еще этого не знаешь. Я научу тебя ремеслу. Не надо играть, а только покажи мне тот мир, что таится в твоих глазах». И я ему доверилась.
- В этой связи интересно узнать, как вы относитесь к системе Станиславского, которая считается универсальной во многих западных странах?
- Не могу сказать, что я строго следую системе Станиславского, потому что в разные годы испытывала влияние многих других методик актерской игры. В этом смысле я бы себя сравнила с птичкой, которая должна всего поклевать. И вот в конце концов я выработала нечто среднее для себя. Если в двух словах, то это звучит так: чтобы полноценно воплотить образ на экране, я должна чувствовать себя тем человеком, должна найти в своей душе что-то близкое к нему. Именно поэтому мне нужен волевой режиссер, который бы стал моим проводником и вытащил из меня все, что нужно для персонажа.
- А ваш сын Барнаби Саускомб, который поставил фильм с вами в главной роли «Я, Анна», стал для вас таким проводником?
- Да, Барнаби меня приятно удивил. Когда мы выходили на съемочную площадку, он как будто превращался в другого человека: собранного, деятельного, толкового руководителя и креативно мыслящего художника. А в общем, как и любая мать, я тихо радовалась, что у сына наконец-то есть работа.
- В молодости вы довольно лихо ринулись покорять Голливуд, где снимались у Вуди Аллена и других знаменитых режиссеров. Как вы сейчас оцениваете свои американские достижения?
- В Голливуд я попала в конце 60-х, и мне там совершенно не понравилось. Наверное, потому что я ожидала большего от самой грандиозной «фабрики грез» в мире. Как раз тогда в Лос-Анджелесе все были потрясены гибелью Шарон Тейт, жены Романа Полански. Ее вместе с целой компанией друзей убила банда подонков-сатанистов, которые до сих пор сидят по тюрьмам.
Более удачный момент случился спустя десять лет, когда мне позвонил Вуди Аллен и в своей экстравагантной манере предложил стать его музой. Он был так щедр, что разрешил мне сниматься в Америке в его фильме «Воспоминания о звездной пыли», а на уик-энды летать к детям во Францию. Обычно американские продюсеры с европейцами не церемонятся, но Вуди настоял, что ему нужна именно я, и продюсеры смирились.
В целом я ни минуты не жалею, что предпочла Америке Европу. Здесь я чувствую себя в безопасности. И мне очень хотелось, чтобы мои дети получили европейское воспитание.
- Ваш отец, Годфри Рэмплинг, был олимпийским чемпионом 1936 года. В вашей семье спортивные настроения как-то культивировались?
- Да, он победил в Берлине на знаменитой летней Олимпиаде, которую устроил Гитлер, чтобы доказать миру превосходство арийской нации над всеми другими. Там всюду на стадионах были расставлены кинокамеры, которые снимали километры пленок. Лучшие кадры вошли в документальный фильм Лени Рифеншталь «Олимпия». И вот мой отец, англичанин, внес свой посильный вклад в развенчание этого мифа, завоевав для Великобритании «золото» в одном из видов легкой атлетики. Хотя в зрелые годы отец и не любил распространяться об олимпийских рекордах молодости, но спортивный дух в нашей семье присутствовал. И мне в юности многое в спорте давалось легко. У меня была старшая сестра, а вторым ребенком родители очень хотели мальчика, но родилась опять девочка. И в детстве я старалась не обмануть ожидания отца, который уже дослужился до чина артиллерийского полковника. Я пыталась заменить ему сына, стать эдаким маленьким лейтенантом, поэтому на юниорском уровне преуспела во всех мужских видах спорта.
- А ваша сестра стала профессиональной спортсменкой?
- К великому горю нашей семьи, сестра трагически погибла в расцвете лет. Это было в 60-е годы. Она возвращалась из Аргентины, и у нее случился разрыв аорты. А незадолго до этого у нее родился ребенок. Мы с сестрой были очень близки, и я страшно горевала. Думаю, что ее смерть многое изменила в моем мироощущении. До того я считала себя комедийной актрисой, но после - у меня больше не было сил смеяться. Во мне как будто что-то сломалось. Удержаться на плаву помогло кино. На съемочной площадке я словно бы попадала в новую семью и отчасти забывалась. А вскоре я рискнула и сама родить ребенка. Мне был нужен свой семейный очаг, я должна была к чему-то привязаться в этой жизни. Тогда еще не принято было ходить к психоаналитику. Каждый страдал в одиночку, ведь считалось, что горем делиться нельзя. Ты не знаешь, как об этом рассказать, а твои друзья не знают, что тебе на это ответить.
- Однако душевный покой вы потеряли лишь спустя 30 лет. Я слышал, что вам понадобилась серьезная помощь медицины...
- Да. Я никогда не скрывала, что обращалась к психиатрам. Мне хотелось, чтобы мой опыт помог другим осознать, что из любой ситуации есть выход. Когда я была замужем и у меня подрастали дети, все было хорошо. Но потом вдруг, в один роковой день, я поняла, что больше не могу нести это бремя. Мое душевное равновесие нарушилось. И мне потребовался долгий путь, чтобы опять найти себя. Раньше моя душа все время была в синяках. И только в новом веке я обрела гармонию.
- А как строятся ваши отношения со спортом сейчас?
- Сейчас я спортом уже не занимаюсь. Наверное, я вела бы себя по-другому, если бы у меня был двойной подбородок и жировые складки на боках. Но я унаследовала от отца тело, которое продолжает пребывать в приличной форме. Для этого я прикладываю лишь небольшие усилия: мало ем и регулярно занимаюсь йогой вот уже лет 40 кряду. И я горжусь тем, что принадлежу к первому поколению женщин, которые в 50-летнем возрасте остаются соблазнительными. Это иной вид соблазнительности, чем у юных красоток с глянцевых журналов. Он более глубокий и зрелый. Это притягательность опытной женщины, в совершенстве владеющей своими женскими чарами и многое познавшей.
- Значит ли это, что вы лишены типичных женских страхов по поводу возрастных изменений?
- Нет. Я такая же женщина, как и все другие. Но я больше боюсь не тех фатальных изменений, что происходят с моей телесной оболочкой, а того, чтобы не состариться душой и не закостенеть в чувствах. И банальная зарядка по утрам тут не поможет. В буддизме, поклонницей которого я давно являюсь, говорится, что мы не просто материальные создания, у каждого человека есть иная сущность. Она-то и может нас спасти.