- Людмила Евгеньевна, как вы оцениваете современный литературный процесс в России? На каких писателей советуете обратить внимание с точки зрения языка и смысла?
- Я не литературовед, я читатель, поэтому литературный процесс оценить не могу. Тем более что прочитать поток, который сегодня идет, нет времени. Будучи в писательской среде до некоторой степени, потому что не очень тусуюсь в этом мире, знаю некоторое количество скандальных историй, которых не слышала широкая публика, но они совершенно не имеют отношения к литературному процессу. Я лишь могу отметить, какие, с моей точки зрения, книги были пропущены читательским вниманием. На мой взгляд, книга, которая прошла мимо читателя, но которая является выдающейся, - это роман Людмилы Петрушевской «В саду других возможностей». Это глубочайшая книга с чрезвычайно серьезным, хотя и спорным, содержанием. Книга с весьма критической и пессимистической антропологической подоплекой. Кроме того, это языковой шедевр. «В саду других возможностей» плохо переводят, это так называемое трудное чтение. Я принадлежу к поколению, которое выросло на трудном чтении. Мы все время читали книжки не по возрасту, не по размеру, очень сильно напрягаясь и подтягиваясь. Однако привычка к напряжению, к трудному чтению приносила хорошие плоды. А сейчас она ушла. К чтению стали относиться как к развлечению, как к времяпрепровождению, как к тактильно-зрительной привычке. Но я считаю, что трудное чтение нужно, полезно, необходимо.
В пример могу привести семейную историю. В 2011 году я прочитала письма моего деда, который вел переписку с моей бабушкой, и сделала поразительное открытие. И хотя деда я видела один раз в жизни, когда он ехал из одной ссылки в другую, его письма меня потрясли. В первом письме он жалуется с гауптвахты, что у него отобрали книги, а дальше, с 1931 года, он из лагерей все время пишет о книжках, о том, что прочитал, что нужно прочитать, как мало книг по музыке (он хотел написать книгу об истории музыки). Думаю, его жизнь была намного легче, чем у тех, кто рядом с ним страдал и мучился, потому что дед все время был наполнен культурными интересами, которые отвлекали от того, что приходилось переживать.
- Можно ли, на ваш взгляд, ориентироваться на результаты литературных премий?
- Да, можно. Всегда есть своя игра, своя интрига внутри. Я первый раз попала в шорт-лист Букеровской премии в 1992 году с повестью «Сонечка», а получила ее спустя примерно десяток лет, уже будучи третий раз номинированной. Нужно внимательно смотреть на шорт-листы. Первые места получают не всегда самые классные писатели, первое место всегда призовое, за него платят деньги, а шорт-листы говорят о процессах. Я всегда говорила, что люблю второе место, в нем есть потенциал и достоинство.
На мой взгляд, лучше ориентироваться на премиальный стиль не нобелевских награждений, а букеровских. Потому что у нобелевской премии есть сильная политкорректная составляющая, а английская Букеровская премия - это всегда содержательные, осмысленные, качественные романы. У них пока не было ни одного прокола.
Конечно, на конкурсах отмечаются талантливые вещи. Единственный автор, который не отмечен по достоинству, - это та же Людмила Петрушевская. Она очень крупный писатель. Такие писатели, как Пелевин и Сорокин, в каком-то смысле вышли из ее рукавов, потому и чернуха социальная в ней была, и фантастика острая социальная в ней была. Все это у нее было, только гораздо раньше.
- Все мы живем только одну жизнь, и если встанет дилемма: развиваться и культивировать свою жизнь со своим представлением о счастье или все же выполнять долг перед родителями, по сути, отказываясь от себя, что выбрать?
- Вопрос очень глубокий... Жизнь все равно одна. У меня есть ощущение, что ты выброшен очень мощным потоком, и тебя несет, и нужно только повернуться немного, чтобы не разбило об камни. Надо как-то к жизни приспосабливаться, не надо с нею бороться и требовать того, чего она не предлагает, нужно работать с тем, что дано. Это, в сущности, ложная постановка вопроса, что есть высшая жизнь со смыслами и счастьем и есть низшая жизнь, где есть долги, которые надо выполнять. Жизнь - единый цельный поток. Смыслы и долги - это не противоречивые вещи.
- Откуда вы берете так подробно описанные исторические факты?
- Из Интернета. Ну а если серьезно, то если брать роман «Даниель Штайн, переводчик», то до сих пор живы люди, пережившие Великую Отечественную войну. Они могут многое рассказать. Что касается точности, то я имею некоторый опыт научной работы. И он у меня остался. Ученого из меня не получилось, но я усвоила, что за свои слова нужно отвечать.
- Людмила Евгеньевна, как вы относитесь к ситуации с гуманитарным образованием, которая сложилась в нашей стране в последнее время?
- Плохо. Сегодня происходит культурное обнищание. Нет финансирования культурных программ, нет престижа культурологических, педагогических специальностей. Это приводит к тому, что работают либо энтузиасты, либо неудачники. Я, например, очень хорошо знаю библиотечную среду, где сидит 90% женщин, и в большинстве своем они недовольны своей жизнью, поскольку не смогли найти ничего лучшего, а в меньшинстве своем - влюбленные в литературу энтузиасты. Однако пока есть последние, культурный процесс будет происходить, потому что ничего сверху спущено не будет. Что своими руками наделаем, то и будет.
Сегодня мир переживает кризис, который описывается в первую очередь как экономический. Но я уверена, что мы испытываем кризис понятийный, кризис культурный, кризис, который существует сегодня во всех областях знаний, и, конечно, это прежде всего кризис сознания. Потому что ясно, что в тех формах, в каких существовала европейская цивилизация, она существовать дальше не может. Там возникло несколько очень мощных тупиков. Я полагаю, что слабость гуманитарной составляющей образования и есть существенная причина происходящего. Среди существующих катастроф это одна из них, потому что культурное пространство сжимается. Мы в каком-то смысле обреченные люди, потому что как-то трудно верится, что гуманитарная культура в ближайшие сто лет будет процветать. Может быть, до тех пор, пока не будет востребованности новой формы, что вполне может быть, потому что человек удивительное создание, он, между прочим, продолжает эволюционировать. Я не пессимист, просто срок жизни человека - 75 лет, и мне скоро исполнится столько, поэтому не знаю, сколько еще смогу наблюдать. Одно знаю точно: нужно хорошо делать то, что ты умеешь делать. Это придает смысл жизни и приносит радость.
- На каких авторов вы ориентировались в начале творческого пути?
- Ни на каких. Я совсем не относилась к себе как к автору, просто писала всю жизнь записочки, письма, дневнички. При этом происходили важные встречи с самыми разными писателями. Самым первым из них был Киплинг. Потом О. Генри, которого я в 11 лет не переставала читать, и, кстати сказать, по части строения рассказа он дает сто очков Чехову. Подозреваю, что склонность к рассказу у меня не от Чехова, которого я тоже люблю, а от О. Генри, который умеет делать в последних трех строчках маленький взрыв. Были разные периоды. Мои отношения с автором всегда строились по типу любовных романов, некоторые из них проходили бесследно, некоторые на всю жизнь оставляли след. Но сказать, что мне когда-нибудь хотелось писать, как тот-то и тот-то, не могу. Было ошеломляющее открытие Набокова, но как-то в голову не пришло идти тем же путем. Мне бы хотелось писать хорошо, как Люся Улицкая. Знать, что пишу на своем пределе. А если говорить о главной дилемме литературы XIX века - Толстой или Достоевский, - то, безусловно, Толстой.
- У многих успешных деятелей культуры есть фонды. Есть ли он у вас?
- Это больная тема. Фонд я заморозила в конце 2011 года. Он назывался «Хорошие книги». Последняя акция, которую мы провели, - это собрали сто посылок по сто книжек в каждой и разослали их в столицы бывших советских республик. Фондовая деятельность - это тяжелая, трудная работа. Меня чудовищно угнетало количество бумаги, которую нужно было заполнять. Государство делает все, чтобы люди не занимались благотворительностью. Она съедает безумное количество времени и безумно унизительна из-за бюрократии.
- Говорят, что писатель испытывает два вида мук - муки творчества и муки мастерства. Какому виду мук вы подвержены?
- Я никогда так не классифицировала сложность занятия письмом. На самом деле, я уже говорила, должна дотянуть до своего уровня.
- Легко ли вам писать?
- Трудно. Очень.
- Долго ли вы думаете над названием?
- По-разному. Например, недавно вышедшая книга «Священный мусор». Я об этом названии думала еще до того, как написала книгу. Гораздо проблемнее тема названий, которые не проходят при переводе. У меня есть сборник рассказов «Сквозная линия». Понятно, что есть общая мысль, которая проходит через все. Ни в каких европейских языках этого понятия нет. Поэтому все книжки, что там выходили, называются «Женские лжи», что по-русски абсолютно невозможно, потому что «ложь» во множественном числе у нас не употребляется. Название «Казус Кукоцкого» в немецком языке называется «Путешествие на седьмое небо».
- Как приучить читать ребенка?
- Не знаю... Мои тоже не читают. Я всегда читаю. Я без конца читала своим сыновьям, даже когда они уже были здоровенные лбы. Но я все равно читала вслух Данте, Шекспира. У них уже дети, двое из внуков живут в Англии. Я нечасто вижусь с ними, в прошлом году еще заставляла читать по-русски, в этом уже читаю сама, лишь бы слушали. С девочками, которые живут со мной, другая ситуация. Внучка 12 лет так загружена, что читает только в метро по дороге в школу. У нее безумное количество школьной работы.
- Стоит ли уезжать учиться и жить за границу?
- Есть такие вопросы, которые не имеют общих решений, а имеют только частное решение. Как решишь лично ты. У меня довольно много друзей в период перестройки уехало за границу, кто-то добился там больших профессиональных успехов, кто-то ничего не добился. Следующее их поколение - еще немного русские, а третье поколение уже полностью другой культуры. Мои дети уехали, когда одному было 17, другому 15 лет, и оба вернулись. Сегодняшняя молодежь, с которой я общаюсь, исходит из того, что живут там, где есть работа. Это сегодня определяет ситуацию. И это проблема образования. Я была в Цорне (Швейцария), там часта русская речь, и это значит, что наши физики освоили швейцарское пространство и там живут и работают. Может, кому-то более интересным покажется пространство Сколково. Каждый исходит из своих возможностей. Если будет возможность, я отправлю свою девочку за границу, хотя бы потому, что она освоит языки. В современном мире это необходимо.
Вообще в области школьного воспитания я мало что знаю. Сейчас я от него дальше, чем когда бы то ни было. Вся информация о школе у меня от внучки, которая учится в Москве. Ничего радостного я оттуда не извлекаю. Это жесткая старомодная система, которая совершенно явно сопротивляется всем новациям. Сейчас я уже думаю, что не так была плоха школа, в которой я училась, хотя я ее терпеть не могла и последние два класса сладко проспала на задней парте. Те объемы знаний, которые мы получали, были колоссальными. У моих внуков, учащихся в Англии, например, в списке предметов вообще нет химии. У них все научные дисциплины сведены в одну. Я не понимаю, как устроено сейчас образование. Но хочу заметить, что от профессии педагога зависит не многое, а все.

Досье «УГ»

Публиковать рассказы Людмила Улицкая начала в конце 1980-х годов в литературных журналах. В 1992 году в «Новом мире» появилась ее повесть «Сонечка», которая через два года была признана лучшей переводной книгой года во Франции и принесла автору французскую литературную Премию Медичи.
Людмила Улицкая - автор 14 книг, разошедшихся общим тиражом более двух миллионов экземпляров, нескольких книг для детей, нескольких сценариев и либретто, а также шести пьес. Среди ее известных произведений романы «Казус Кукоцкого», «Искренне ваш Шурик», «Даниель Штайн, переводчик», «Русское варенье».