​Я хотел бы хоть чуть-чуть показать  ту Россию,  ту ее толщу , которую не описали эмигранты, потому что уехали,  и не изобразили советские писатели, потому что было нельзя.
А.Чудаков. Из дневников

Читаю и перечитываю (оторваться невозможно!) прекрасную Сашину прозу. Вот – Россия!
М.Чудакова. Из дневников


Впервые роман Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» вышел десять лет назад, а в этом, 2012 году, после того как он стал лауреатом премии «Русский Букер десятилетия», московское издательство «Время» выпустило новое издание романа, дополненное выдержками из дневников и писем автора. Это не детектив, не нечто остросюжетное и лихо закрученное, без нагнетания страстей, без современных политических аллюзий и узнаваемых персонажей. Это возврат к простым человеческим ценностям, подлинным именно в этой простоте, и понимание того, как легко их утратить или не заметить подмену. Наконец, это превосходная проза, написанная живым образным языком, лаконичная и емкая, живописная и сдержанная, наполненная юмором, но больше пронизанная иронией и сочувствием, счастливо избежавшая поучительной, назидательной интонации и пафоса. Так и хочется назвать ее чеховской. Да, безусловно, профессия накладывает отпечаток на того, кто ею занимается. Александр Павлович Чудаков был филологом с мировым именем, замечательным исследователем творчества Чехова. Вместе с тем многие ли известные профессиональные филологи и литературоведы смогли написать хорошую художественную прозу?!  Чудакову это удалось в полной мере! Как жаль, что это его единственный и последний роман!
Рассказать, о чем роман, не так просто, так как в нем нет четкого сюжета, понятной фабулы, главных героев и второстепенных персонажей. Но при этом, начав читать, оторваться уже невозможно: ты погружаешься в удивительную атмосферу прошлого,  в мир, который тебе был совершенно не знаком, но который становится тебе близок и необыкновенно интересен. Интересны эти люди, их повседневная жизнь, часто на грани с выживанием, приметы и предметы быта, конкретного материального мира жителей этого затерявшегося на границе Сибири и Казахстана города Чебачинска, перипетии  и  переплетения судеб людей. Причем совершенно разных – от бывшего кочегара броненосца «Ослябя»,  участника Цусимского сражения, до ссыльного, бывшего заместителя Сталина по национальным вопросам, от высланных чеченцев и немцев Поволжья до участника Великой Отечественной войны, бывшего разведчика, ставшего вором и разбойником.
Это Россия не просто провинциальная, но Россия окраинная  (в географическом смысле  это окраина империи, в данном случае – советской). И тут проявляется особенно ясно, как география повлияла на историю, на жизнь людей.
«...чиновник, который составлял документ, распределявший потоки ссыльных, плохо посмотрел на карту, решив, что Чебачинск – в голой степи. Но Чебачинский район был узким языком, которым горы, лес, Сибирь последний раз протягивались в Степь. Она начиналась в полутораста километрах, на карте неспециалисту это было не понять. А до самой Степи раскинулся райский уголок,  курорт,  казахская Швейцария».
Но не только ссыльным повезло (а как сказать по-другому?) с местом ссылки, но и местному населению повезло со ссыльными, ведь такого количества интеллигенции на единицу площади  герою романа Антону потом не доводилось видеть нигде. Много интеллигентов было не только среди политических, но и среди депортированных немцев Поволжья, латышей и поляков.
«Четвертая культурная волна в Сибирь и русскую глухомань, –пересчитывал отец, загибая пальцы. – Декабристы, участники польского восстания, социал-демократы и прочие, и последняя, четвертая, –объединительная.
– Прекрасный способ повышения культуры, – иронизировал дед. – Типично наш. А я-то думаю: в чем причина высокого культурного уровня в России?»
Вразрез нашим клишированным представлениям среди ссыльных именно интеллигенты в значительно меньшей степени ощущали себя несчастными, хотя в отличие от кулаков, немцев или корейцев они не владели ремеслами, не знали земли, а служить в госучреждениях или преподавать им не разрешалось. Видимо, в данном случае большее значение имело обретение чувства внутренней свободы, радости от того, что, как выразился один из них, «порвалась цепь, сковывавшая его с этой колесницей». Кроме того, считалось, что любой человек может и должен научиться выращивать хотя бы уж картошку с капустой, благо  пустой земли вокруг было много.
Фразу  «В этой стране, чтобы выжить, все должны уметь делать все» Чудаков выделил в отдельный абзац. Звучит как лозунг. Есть о чем задуматься.
Вообще физическому труду, часто тяжелому, до седьмого пота, посвящено в романе много страниц, причем автор очень подробно описывает каждый вид работ: какие удобрения нужно всыпать в каждую лунку при посадке картошки, чтобы «накопать из-под каждого куста не три-четыре картофелины, а полведра», как скирдовать и увязывать возы с сеном, чтобы они не вываливались при перевозке, и так далее.  Но весь фокус в том, что читать это не скучно, а напротив, возникает эффект Тома Сойера: помните, он красил забор так, что выстроилась очередь из желающих принять в этом участие?!
А глава «Натуральное хозяйство ХХ века» читается просто, как поэма. Организовали это хозяйство для выживания в  голодные военные годы члены многочисленной семьи Антона (повествование ведется то от его имени, то в первом лице). Семья была как бы добровольно ссыльной, то есть уехали сами, не дожидаясь арестов (были и такие, оказывается!). «Выращивали и производили все. Для этого в семье имелись необходимые кадры: агроном, плотник и шорник (дед), химик-органик (мама), дипломированный зоотехник (тетя Лариса), повар-кухарка (бабка), черная кухарка (тетя Тамара), слесарь, лесоруб и косарь (отец)». Тут любопытно и уместно отметить, что  дед был выпускником духовной семинарии, а бабка – польская дворянка, воспитанница Института благородных девиц, отец – преподаватель, окончил исторический факультет МГУ.
Трудились же все с утра до ночи, включая детей. Возделывали огород, причем по всем правилам агрономической науки (второй специальности деда),  и получали большие урожаи, когда исчез сахар из магазина, стали выращивать сахарную свеклу и делать патоку. Сами пекли хлеб, варили мыло и даже наладили технологию выделывания кожи на сапоги, а когда был украден старый, еще дореволюционный градусник и единственный на весь город термометр остался только у местного врача, то они собственноручно изготовили и медицинский термометр! «Если б в дом Савиных-Стремоуховых попал англичанин, он бы подумал, что тут живут члены некоего общества в Великобритании, не пользующиеся никакими новшествами, появившимися после 1870 года!»
А между тем это Россия середины ХХ века! Ни у кого я прежде не читала такого подробного, спокойного, почти эпического описания жизни – с очень конкретными деталями быта – обычных людей, живших в то время в российской глубинке. Это своеобразное свидетельство эпохи, которое позволяет увидеть и почувствовать живую, подлинную историю нашего отечества, а не схему, легко меняющуюся в угоду политической конъюнктуре.  
В дневниковых записях Чудакова я прочитала поразившую меня мысль: «Если удастся, роман будет свидетельством представителя последнего военного поколения – представителя особого, свободного в детстве от яда советской пропаганды». Как же можно было в те времена избежать этого всепроникающего влияния?! Ответ можно найти в романе: ему противостояло влияние семьи, и прежде всего  деда.
Фигура деда в романе вообще совершенно особенная, он как бы выламывается из общей ровной картины повествования, создается впечатление, что ему при его росте и мощи тесны рамки романа даже его любимого внука, которым он, безусловно, мог бы гордиться. «За восемьдесят лет сознательной жизни полностью меня понимал только один  человек на шестьдесят лет меня моложе», – говорил дед о внуке. Полное взаимопонимание и между сверстниками можно встретить нечасто, а тут люди, пусть и кровно близкие, но из разных поколений, даже родившиеся в разных странах:  дед в Российской империи,  внук  в СССР! Это и удивляет, и  восхищает, и особенно притягивает к тем страницам в романе, где «действует» дед. Хотя по большому счету его влиянием на внука проникнут весь роман. Ведь недаром в записках автора говорится о том, что своим миропониманием он обязан деду.
Что же было особенного в этом человеке? Прежде всего, мне кажется, это обаяние личности – цельной  и удивительно гармоничной. Высокий, красивый, сильный, он был из рода потомственных священников, сам окончил духовную семинарию. Служить не пришлось, но от веры никогда не отступался.
«О вере дед высказывался редко, но не сомневался, что она в Россию вернется.
– Я не увижу, ты, возможно, дочь твоя увидит, наверное. Но какова она будет, эта вера? Ведь вера – не лоб перекрестить в храме на Пасху или  Рождество. Это исповедь, молитва, пост, жизнь по нашему православному календарю. Воцерковление идет веками и годами, начинается с младенчества,  с семьи».
По второму образованию он был агрономом и применял свои знания не только на практике, но читал много научных трудов по специальности, писал статьи, из которых, правда, при публикации выбрасывали его выпады против  Лысенко, но соответствующее отношение к этому ненавистному «академику» он передал внуку.
Но в чем было его истинное призвание, в чем проявился его талант особенно ярко – в педагогике. Он любил и умел работать с детьми в младших классах, следуя при этом своим принципам и взглядам. Так, например, он был категорическим противником школьных парт.
«Бабка рассказывала, что когда она приносила деду завтрак, то нельзя было понять, перерыв или урок – во время занятий у деда сидели кто где хотел – на подоконниках, на полу, некоторые при решении задач предпочитали бродить по классу...» И когда много лет спустя внук прочитал в журнале  «Америка» о  современном методе преподавания в их школах и увидел фотоснимки, на которых школьники тоже не сидели  за партами, а свободно располагались на цветных коврах и пуфиках, то, вспомнив деда,  с грустью и иронией подумал, что, видимо, именно в этих коврах и пуфиках заключалось новое слово в  современной педагогике.
В  детях  дед ценил больше всего не способности  (читать и писать он мог  научить любого),  а любознательность, которую он всячески в них развивал. Он мог посвятить весь школьный день, например, математике, если дети увлеклись предложенной игрой в числа, а в следующий раз – грамматике или театру, когда разыгрывались басни Крылова. Уроки географии и естествознания проводились на прогулке в лесу.
Он и внука с легкостью, между прочим, обучил читать, писать, считать и таблице умножения научил его, «играя в пальцы».  Так что осенью мальчик пошел сразу во второй класс.
«Результаты метод деда, видимо, давал прекрасные: у него было множество каких-то поощрительных листов, а в двенадцатом году ко дню Св. Пасхи он был согласно представлению Министра Народного Просвещения пожалован Большой Золотой медалью Великого князя для ношения на шее... На эту медаль бабка в девятнадцатом году выменяла пуд гречки...»
Советскую власть дед не принял сразу и окончательно. Он воспринимал  происходящее не только как нечто противозаконное, но и противоестественное, как насильственное нарушение нормального хода жизни. В той, прежней, жизни он много трудился и мог обеспечивать достойную жизнь себе и своей многочисленной семье, а в новой жизни вдруг все исчезло, и чтобы выжить, нужно было возвращаться в буквальном смысле к натуральному хозяйству.
В домашних разговорах дед своего  отношения  к советской власти не скрывал  и любознательному  внуку объяснял, что кулак-то как раз и есть настоящий работящий крестьянин, что Стаханов  жулик и пьяница и т. д. А когда родители Антона ужасались, услышав это, дед с раздражением предлагал им самим отвечать на вопросы сына: «...глаза его недобро сверкали, как всегда, когда он говорил о колхозах, крестьянах и советском строе вообще; ни разу  не видел я, чтобы они сверкали так, когда речь шла об отдельных людях – даже о бандитах, энкаведешниках и академике Лысенко».
Да, деду не пришлось ломать себя, он прожил, и может быть, не в последнюю очередь именно поэтому, долгую, пусть и очень трудную, но гармоничную и достойную жизнь. А вот отцу приходилось сложнее. Это и понятно – ведь он в неизмеримо большей степени был вовлечен в советскую систему. Историк по образованию, он преподавал в нескольких учебных заведениях, кроме того, его обязывали читать многочисленные лекции по международному положению. Сбежав из Москвы после ареста братьев на стройку в Казахстан, а после, живя в Чебачинске и общаясь со ссыльными, он многое понял про эту власть. Однако надо было жить, работать, растить детей. И стараться не допускать сомнений: «Иначе было б невозможно жить – нервная система не выдержала бы».
Чудаков пишет об отце, о «раздвоении человека, все понимающего, но вынужденного функционировать, хоть и в слабой степени, в Системе» очень пронзительно, с неизбывной душевной болью.
Говоря о романе, нельзя не сказать еще об одной его важной особенности – его невероятной насыщенности различного рода сведениями из различных областей человеческих знаний и интересов. Очевидно, что знаменитое пушкинское утверждение о том, что «мы ленивы и нелюбопытны», к Александру Чудакову не относится совершенно. В его романе можно узнать историю про пророка Даниила и львов, про названия различных кружев, о том, сколько весят уши у слона и как они участвуют в его терморегуляции, про собак (им вообще посвящена отдельная глава «Псы»), какие песни пели в русской провинции и еще множество других, не менее интересных сведений. Причем информация эта пронизывает весь роман совершенно органично и придает всему повествованию какой-то особый аромат достоверности и подлинности, яркости и радости жизни во всем ее разнообразии.
Это острое любопытство к жизни у автора опять-таки от деда. Вообще их взаимопритяжение составляет отдельную, очень важную, трогательную и нежную тему романа. Поэтому, наверное, когда речь идет о внучке героя, звучит такая щемящая, обреченно-недоуменная интонация: «Мир моего детства отстоял от внучки на те же полвека, что от меня – дедов. И как его – без радио, электричества, самолетов – был странен и остро любопытен мне, так мой – безтелевизионный и безмагнитофонный, с патефонами, дымящимися паровозами и быками – должен, казалось, хотя б своей экзотикой быть интересен ей. Но ей он был не нужен».
Интересно понять, почему Чудаков назвал свое произведение  «роман-идиллия» – жизнь, описанная в романе, совсем не похожа на пастораль. Мне кажется, дело тут в общей атмосфере романа, в ощущении счастья и радости жизни вопреки всему. Хотя, может быть, прочитав роман, у вас возникнет другой ответ на этот вопрос.