Окончание. Начало в №7

Животный мир этой горной страны тоже не отличается разнообразием. Своеобразным символом памирских гор стал архар - горный баран. В глухих долинах мне попадались его мощные характерные рога. Сувенир, конечно, знатный, вот только на велосипеде домой его не увезешь. Нередко утреннюю памирскую тишину нарушают прерывисто-свистящие звуки «сюр-сюр-сюр». Это «трели» сурков. Они то рыжими столбиками застывают возле своих нор, обозревая окрестности, то, почуяв опасность, стремительно ныряют в подземные убежища, забавно потрясывая задом. Однажды я встретил мальчика на ишачке, к седлу которого были приторочены сурочьи тушки. Юный охотник объяснил, что добывает сурков (мех идет на шапки, а мясо памирцы присаливают и заготавливают впрок) с помощью петель. Памирские мальчишки увлекаются и рыбалкой. Рыбой, правда, местные речушки очень бедны. Известны только маринка и тибетский голец (осман). Однако уловы с помощью примитивных удочек бывают довольно значительны.

Дня через четыре добираюсь до Мургаба - эта своеобразная столица «крыши мира» расположена почти посредине тракта. Глинобитные домики с плоскими крышами, окруженные дувалами, тесно лепятся друг к другу, как овцы при приближении ненастья. Голо и ветрено вокруг - ни привычных для равнинных поселений парков, ни зеленых скверов, ни цветников в палисадниках. Древесную растительность заменяют телеграфные столбы, черными стволами которых покрыта вся территория поселка. В первом дворе, где я спросил дорогу, меня пригласили в гости. Путешественника с берегов Днепра здесь встречают впервые. Больше привыкли к гостям из дальнего зарубежья. Меня часто тоже принимают то за француза, то за американца. Впрочем, памирцы (разные народности населяют эту горную страну, но все жители, когда их спрашивают о национальности, гордо заявляют: «Мы памирцы!») одинаково дружелюбны и приветливы со всеми. Радушие, доброжелательность - основа поведения памирцев. Одно из старинных здешних установлений гласит: «По мере возможности всем делайте добро или по крайней мере проявляйте добрые намерения». К этому призывают и в местных маленьких белых мечетях. Одну из ночей на тракте я провел в заброшенной кошаре вместе с бродягой. Черный, худющий, со слезящимися глазами, он тем не менее чувствовал себя хозяином и всячески пытался оказать мне уважение, то предлагая единственную лепешку, которой его угостили пастухи, то подсовывая баклажку с айраном. Утром, когда мы прощались, он протянул мне спички: «На вот, возьми, тепло тебе тут в горах - первое дело...» Сам он при этом дрожал и покашливал, кутаясь в ветхий халат. Еще одно удивительное качество памирцев - умение довольствоваться малым. И не только терпеть и принимать покорно эту скудную малость, но и радоваться ей. «Слава Аллаху, что я живу - Памир не даст пропасть», - сказал бродяга, проводив меня до тракта.
За Мургабом дорога (уже привычно!) стелется по пустынному нагорью, окруженному серо-рыжими горами. Изредка вдалеке в боковых долинах белеют домики, юрты скотоводов, возле которых бродят яки, по местному - кутасы. В некоторых юртах устроено что-то типа гостиниц - памирцы осваивают туристский бизнес. За пятнадцать долларов в сутки здесь можно и отдохнуть, и насладиться кумысом, и попробовать жаркое из архара, и послушать рассказы о местных дивах. Молодой киргиз, которому я посоветовал поставить на обочине рекламный щит (за это тут денег не берут) с надписью «Памирская юрта», в благодарность за внимание к его заботам поведал мне о гульбияване - снежном человеке: «Мне он не встречался, а вот деду приходилось с ним сталкиваться. Большой он, слишком большой, и весь шерстяной. Но добрый. Деда не тронул...»
Путешествуя по Памиру, каждое мгновение ожидаешь чуда, настолько тут величава и загадочно-изменчива природа. Поражает игра света, который может невзрачный серый холм сделать заоблачной вершиной, облить золотом дальний ледник, покрыть склоны причудливо переплетенными тенями, превратить глинистые надолбы и обрывчики в сказочный город. На древние заброшенные поселения, кстати, похожи и памирские кладбища - мазары. Над могилами часто высятся шесты с пучками ячьих хвостов. На одном из таких мазаров, по преданию, похоронен Искандер Зорконай (Двурогий). Так здесь называют Александра Македонского. Старики утверждают, что светловолосые памирцы (встречаются и такие) «пошли от Искандера».
...Километрах в сорока от перевала Ак-Байтал, который я с превеликим трудом, но все-таки благополучно миновал, широко, ярко и торжественно открылось озеро Каракуль. Голубое небо, вечно белые вершины хребта, рыжие острова, зеленые берега и синяя-синяя большая вода. Как будто гимн прозвучал. Кишлак на берегу озера производит впечатление заброшенного унылого поселения. Впрочем, тут тоже уже есть homestay - гостиничка для иностранцев. «Рыба в озере водится?» - спросил я у киргиза, что дремал на солнышке под дувалом. «Что-то типа тюльки, - ответил он, поправляя национальную войлочную шляпу. - Но мы не ловим. Архара хватает. Взял у пограничников автомат - и ходи стреляй. Половина - им, половина - себе».
За небольшим горным переломом после озера - долина смерчей Маркансу, которую Марко Поло назвал долиной смерти (тут у путешественника погибли лошади). И вот дорога устремляется вверх к снежным массивам Заалайского хребта. Перевал Кызыл-Арт («красный перевал» - в рудный цвет тут окрашены склоны гор) - граница между Таджикистаном и Киргизией. Таджикская таможня раположена на самом перевале, киргизский пост чуть ниже. Минуешь его, и плавно въезжаешь в удивительно просторную и праздничную солнечно-зеленую Алайскую долину, ширина которой местами достигает двадцати пяти километров. Повсюду видны юрты, табуны лошадей. Стремительный велосипедный бег по ровному шоссе как лыжное скольжение с горы. Сразу за поселком Сары-Таш перевал Талдык. С Алайского хребта тракт спадает в бассейн речки Гульчинки. Памирское нагорье позади. Еще один перевал, и тракт прямиком мимо утопающих в зелени кишлаков спешит к киргизским воротам Памира - городу Ошу. Даже педали крутить не надо - дорога торопится, сама тебя несет вниз в восточную сказку. Жарко, красиво, уютно, вкусно, но мысли еще там, наверху, среди вечных снегов, льдов, камней и облаков. И сердце, и память остаются там же. Пройдут годы, и памирская высота, на которую, преодолев себя, ты однажды поднялся, возможно, станет главной твоей вершиной...