Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в зряшней суете
разнообразные не те...
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладет
и у другой меня крадет.
Евгений ЕВТУШЕНКО. 1957


Прошло 55 лет.
Летом прошлого, 2011 года бушевали страсти по поводу итогов ЕГЭ. Я внимательно отслеживал выступления на эту тему и анализировал их.
«Российская газета» 16-22 июня. Полторы страницы. Заголовок: «Как избежать скандала?». О чем говорят, что советуют?
«Нужно заблаговременно начать решать проблему с технической точки зрения (курсив всюду мой. - Л.А.) и со способами организации самой процедуры.
«Уже в прошлом году, когда стало ясно, что наш лицей будет пунктом проведения экзамена, было решено закупить «глушилки».
«Создать четкую независимую систему, не прожженную коррупцией, некомпетентностью и кумовством».
«Нынешняя скандальная ситуация с массовыми нарушениями на экзаменах доказала, что процедура проведения ЕГЭ должна меняться».
17 июня, «Новая газета»:
«Я предложил бы сечь нарушителей розгами».
«Прежде всего надо вывести процедуру итоговой аттестации из ведомства».
 На следующий день «Московский комсомолец»: «Столичная выпускница Маша своими глазами видела, как везде и повсюду нарушается процедура проведения ЕГЭ».

А в воскресенье в программе «Родительское собрание» «Эха Москвы» заместитель председателя Комиссии по образованию Общественной палаты Любовь Николаевна Духанина рассказывает о звонках в Общественную палату в день экзамена. Звонят и на радио. О чем? О процедуре в основном и прежде всего. Общественные наблюдатели. Мобильные телефоны. Интернет с решениями экзаменационных материалов. Нехватка проштампованных листов для экзамена (у нас в школе их ждали полтора часа). Деньги, которые платят родители для доставки своих детей на экзамен и обратно, а это порой 300 км. Необходимость такого контроля не только на выпуске, но и в 7-х, 8-х, 10-х классах.
Никто не будет спорить. Все это важные вопросы и проблемы. Но оказалось, что самое главное - это организация, процедура. Слово процедура было на первом месте.
Такая же тенденция господствовала и в течение всего учебного года, который наступил после летних экзаменов и каникул. Может, поручить контроль над проведением экзаменов полиции? Не стоит ли сурово наказывать, в том числе и штрафовать на крупную сумму, учителей, которые нарушают порядок проведения экзамена? Не лучше ли, чтобы экзамен проходил не в школе и чтобы его не проводили учителя? Не повесить ли в аудиториях, в которых сдают экзамены, радионепроницаемые шторы?
Повторяю: все это, конечно, серьезные вопросы. Но не самые главные и основные. Потому что в любом деле, в том числе и в образовании, как ни важны процедурные вопросы, главные проблемы всегда будут сущностные, смысловые, содержательные. Но именно они ни летом во время экзаменов, ни потом, когда начался учебный год, не затрагивались. Почти все дебаты, споры, дискуссии велись на процедурном направлении. Попробуем перевести наш состав на другой путь.
Десять лет, с 1963 по 1973 год, я проработал в Московском городском институте усовершенствования учителей, пять лет методистом, а последние пять заведующим кабинетом русского языка и литературы. Естественно, одновременно ведя уроки в школе.
Одним из главных направлений нашей работы было изучение преподавания русского языка и литературы в московских школах, а следовательно, и работы учителей-словесников. Мы проводили специальные контрольные работы, стремясь проверить не то, что выучили ученики, а то, чему они научились, насколько самостоятельно могут разбираться в изученном. Так, однажды вместо традиционного сочинения по пьесе М.Горького «На дне» положили перед каждым учеником две цитаты из статей актеров - исполнителей роли Луки, которые трактовали своего героя совсем не так, как это было в то время, и попросили написать, согласны ли они с такой трактовкой героя пьесы. Я тогда прочел 826 сочинений выпускников.
Мы провели первую в Москве олимпиаду по литературе как учебному предмету (по другим предметам они проходили уже давно). Теоретическое обоснование такой олимпиады и анализ первых двух лет проведения ее на конкретных примерах я дал в методическом письме, которое было доведено до каждого словесника Москвы. И тогда, и в дальнейшем после городского тура мы вновь собирали участников его и анализировали написанные работы. А однажды на олимпиаде предложили рассказы современных писателей и потом на анализ работ пригласили авторов этих рассказов. Помню, один из них сказал: «Со школьных лет я знал, что литературу на уроках разбирают, а тут в первый раз убедился, как школьники умело ее и собирают». К сожалению, эта традиция потом, после нас, была утрачена. Только один раз в журнале «Литература в школе» я прочел глубокую статью с анализом итогов литературной олимпиады.
Но главным было посещение уроков. За десять лет я посетил около тысячи уроков. При этом у каждого учителя не менее трех-четырех уроков. Я сейчас не буду говорить, как много все это давало мне самому. Как лектор, как автор методических статей и книг, я получал необычайно много. Преподавание литературы представало передо мной в его живом, настоящем процессе со всеми успехами, удачами и вместе с тем трудностями, ошибками и провалами. Вообще должен сказать, что только вот такое двойное видение - от учительского стола и с задней парты - и является идеальным видением в методике литературы. А я ведь мог бы рассказать о докторских диссертациях по методике преподавания литературы, диссертант которых по теме своего исследования не провел ни одного урока.
Но главное, почему такое важное место занимало посещение уроков, - для изучения положения дел в преподавании. Я уже говорил, что в обучении главное не только оценочный, видимый результат, а именно путь, процесс преподавания. Больше того, я вообще убежден, что процесс важнее итога, если под ним понимать отметку, оценку, сдачу экзамена, сертификат по итогам экзамена. Но только на уроке видишь, интересно ли ученикам заниматься у этого учителя, нацелен преподаватель на усвоение фактов и правил или для него крайне важно учить думать, сопоставлять, спорить и, если речь идет о литературе, чувствовать.
Но самое важное было другое. На уроке мы были прежде всего не проверяльщики, контролеры, инспектора, а методисты-товарищи, помощники, советчики, учителя. Мы долго разговаривали после уроков, спрашивали, почему именно так сделал то-то и то-то учитель, подсказывали другие возможные решения, мы давали уроки педагогической рефлексии - самоанализа. При этом порой учителя спорили, не соглашались. И не без этого. А поскольку второе главное направление нашей работы было повышение квалификации учителей и в нашем кабинете была развернута система курсов и семинаров (сам я все десять лет отвечал за годичные курсы, куда раз в неделю приходили учителя и где им предлагались три двухчасовые лекции: встречи с писателями, критиками, литературоведами, актерами, лингвистами; лекции по методике преподавания, педагогике, дидактике; практические занятия по группам, где в течение года методист давал консультации по проведению уроков в данном классе на ближайшую неделю), то, если была необходимость, мы рекомендовали, куда лучше всего пойти к нам в институт.
И вот все это кончилось (не считая работы методистов там, где они еще есть). Как сказал директор одной московской школы своим учителям, теперь присвоение квалификационной категории будет происходить «бесконтактно». К учителю на урок никто приходить не будет, его самого ни для какого разговора никуда приглашать тоже не будут. Учитель собирает документы, их передают и по ним принимают решение. Ни учителя, ни их ученики как люди теперь тоже не нужны.

Продолжение в следующих номерах «УГ»