Немного о самом поэте. Тумас Йоста Транстрёмер родился в Стокгольме 15 апреля 1931 года. Сын школьной учительницы и журналиста. Окончил Стокгольмский университет, где изучал историю литературы, историю религии и психологию, имеет ученую степень бакалавра искусств. Однако стал врачом-психологом, работал сначала в тюрьме для несовершеннолетних, позже - с людьми, получившими тяжкие увечья на рабочих местах. Интересно, что Транстрёмер также профессиональный пианист. После тяжелого инсульта в начале 1990-х, из-за которого у него отнялась правая часть тела, пропали речь и способность владеть пером, научился писать левой рукой и даже стал исполнять музыку для «левой руки» на фортепиано. Сочинять начал в 13 лет. Удивительно, но он продолжал писать и после инсульта - последняя его книжка вышла в 2004 году. Транстрёмер - автор 12 сборников стихов и автобиографической прозы, лауреат всех возможных европейских поэтических премий: от премии Бельмана (1966 год) до премии Петрарки (1981 год).
Мою радость от известия о Нобелевке этого года по литературе можно сравнить с тщеславием золотоискателя, который нашел самородок, долго любовался им в одиночестве и вот наконец показал людям: в родной для меня Чувашии имя шведского поэта хорошо известно местной читающей интеллигенции еще с середины 1990-х годов. Ввел его в культурный российский контекст выдающийся русско-чувашский поэт отнюдь не местного масштаба Геннадий Айги. Тоже авангардист и тоже включенный в шорт-листы Нобелевской премии, но так и не доживший до ее вручения, он активно пропагандировал поразившую его поэзию Транстрёмера и призывал потенциальных переводчиков учить шведский.
Мне повезло и в том, что подруга подарила мне редкую книгу избранных стихотворений Транстрёмера из 10 его сборников в русских переводах свободным стихом Александры Афиногеновой и Алексея Прокопьева. Тогда я и выяснила, что автор этих стихов обладает исключительной силой вводить в транс, иное состояние, в котором видится суть вещей. Уже в его первой книге «17 стихотворений» есть строчка, которая преследует меня уже давно:
«Пробуждение - прыжок с парашютом из сна».
(«Preludium»)

Попробуйте закрыть глаза и представить себе этот гипнотический образ. Одно время мне казалось, что я могу снять целый фильм, отталкиваясь от этого образа.
Мотив сна - и как состояния невключенности в то, что другие называют «жизнь», и как царства вечности, оно же смерти, и пробуждения (от чего? куда?), как граница миров у Транстрёмера - особенно впечатляющ. В его стихах слышится уверенная врачебная интонация, и все-таки пугает, как просто шведскому Вергилию (только у него свои, очень специфические «круги») удается перевести нас за эту границу.

Звон
И певчий дрозд спел свою песнь
над костями умерших.
Мы стояли под деревом, чувствуя,
как время уходит сквозь пальцы.
Школьный двор переходит в церковный:
в кладбище - так две реки сливаются в море.
Послушный рычаг дельтаплана поднимал ввысь
колокольный звон,
Оставлявший по себе властную тишину на земле,
И дерева спокойные шаги, и дерева спокойные шаги.

Этот дрозд Транстрёмера удивительно перекликается с птицей из последнего стихотворения в цикле «Письма римскому другу» Иосифа Бродского (кстати, тот любил поэзию шведа и посвятил ему два стихотворения). У Бродского упоминание единственного живого существа в картине оставленного человеком мира тоже вызывает дрожь, но совсем другую. Сравните:
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

У Бродского этот контраст живого и неживого несет облегчение страдания, слезы катарсиса, интонация Транстрёмера вызывает другой холодок - от его трезвого знания, что эти два мира настолько едины и нет смысла и дальше закрывать на это глаза. Мир в этом стихотворении двуплановый, точнее надплановый, в своем мгновении вечности напоминает о похожем феномене времени, которое поражает в «Шуме и ярости» Фолкнера, когда все герои будто сосуществуют одновременно в прошлом, настоящем и будущем.
Вообще поэзия Транстрёмера настолько многослойна, полна тайны и визуально точна, что часто вызывает ассоциации с образами кинематографических исследователей мгновений вечности - Ингмара Бергмана и Андрея Тарковского. Помните минуты парения Хари и Кельвина под музыку Баха в «Солярисе»? Это очень схоже с тем, как описывает Транстрёмер свои ощущения от картины Вермеера «Девушка, читающая у окна»:
Спокойное дыхание... Неизвестная синяя ткань,
пришпиленная
К спинке стульев.
Золотые клепки с невиданной скоростью влетели
в комнату
И резко застыли,
Словно они никогда ничем иным не были,
как самой неподвижностью.

В ушах шумит от глубины или высоты.
Это давление с той стороны стены.
Оно подвешивает в воздухе каждый факт
И сообщает кисти устойчивость.
(«Вермеер»)

Закончу моим любимым стихотворением Тумаса Транстрёмера, открывающего миру подсознание современного человека даже в своем нынешнем состоянии, когда он не говорит и не пишет. Есть вещи, которые не надо объяснять, потому что слова не объяснят их, - и это свидетельство настоящей поэзии.

Мадригал
Я получил в наследство темный лес,
куда редко хожу. Но наступит день,
Когда живые и мертвые поменяются местами.
И тогда лес придет
В движение. У нас есть надежда.
Тяжелейшие преступления остаются
Нераскрытыми, несмотря на старания
множества полицейских. Точно
Так же в нашей жизни существует
великая нераскрытая любовь.
Я получил в наследство темный лес,
но сегодня иду в другой - в светлый.
Все живое, что умеет петь, - змеится,
виляет, ползает! Весна - и воздух
Невероятно насыщен. У меня экзамен
в университете забвения, и теперь
Я - с пустыми руками, как рубашка
на бельевой веревке.

P.S.  О том, какие смыслы теряются и приобретаются при переводе поэзии Транстрёмера на русский язык, читайте на нашем сайте www.ug.ru.