- Елена, как рождается писатель? «Из конфет и пирожных» или «из рогаток и винтиков»? Из чего получился писатель Елена Владимирова?
- Наверное, из воздушных шариков и морских раковин. Жизнерадостные символы. Я думаю, писатель рождается в тот момент, когда осознает, что ему есть что сказать миру. Когда говорят, что пишут для себя - это требование снисхождения, боязнь, что будут оценивать по гамбургскому счету. В тот момент, когда этого бояться перестают, можно, наверное, говорить о состоявшемся авторе.
- Мы знаем множество примеров писателей от колыбели, которые пишут с младенчества, а есть люди, которые долго копят в себе жизненный опыт, опыт прочитанных книг и только потом решаются что-то свое сказать миру. Вы какой писатель?
- Я второй тип. Хотя я писала стихи еще в школьном возрасте. Когда только начинаешь писать, то пишешь про себя, основываясь на собственном жизненном опыте, которого маловато, или на каких-то выдуманных истинах, вычитанных в книжках. И поэтому то, что тебе кажется открытием, для мира уже не ново. В юности очень трудно установить иерархию, а чуть позже она выстраивается сама собой: и в плане жизненных ценностей, и в эстетических пристрастиях. Творческие возможности расширяются, а амбиции, наоборот, падают, человек учится более-менее адекватно оценивать себя и свое мастерство. Как это ни парадоксально, я по-настоящему ощутила себя писателем, когда поняла, что далеко не гений.
- По образованию вы филолог, доктор филологических наук, писали о Замятине, о Стругацких. Такое фундаментальное образование в чем-то помогает вашему писательству?
- Один из классиков русской филологической мысли Виктор Шкловский считал, что писатель непременно должен владеть еще какой-то профессией, никак не связанной с литературой. Иначе есть риск замуровать себя в прекрасном, но необитаемом замке изящной словесности. Филологи не обязательно умеют писать, зато они умеют читать. И в этом отношении мой филологический фундамент сыграл положительную роль, научив меня ориентироваться в литературе, отличать подделку от подлинника.
- Вы преподаете в вузе, сами до недавних пор учились в докторантуре, а перед этим в аспирантуре, а перед этим... словом, много учились. В писательстве вы так же старательно учитесь или уже чувствуете себя состоявшимся автором? Насколько реально в писательстве учиться?
- Меня по жизни преследуют две фразы: «ничего не успеваю» и «мало знаю». Я ученик, хотя вроде бы опыт преподавания какой-то есть. Верно замечено: чего я только не заканчивала. То ли это от природы так, то ли учиться вошло в привычку. Может быть, это даже хорошо, потому что есть желание расти и нет желания стать «властителем дум». А «властители дум» с самого раннего детства вызывали во мне отторжение. И в то же время я считаю себя состоявшимся автором, в том понимании, что готова отвечать за то, что мною написано и сказано.
- Вас уже можно поздравить с первой наградой, вы лауреат премии им. Крапивина этого года. Что для вас эта премия? И за что вообще дают премии писателям? Ведь творчество - это не стометровка.
- О да, премия Крапивина много для меня значит. Это один из моих любимых писателей, и приобщиться к его имени таким образом - значит еще раз подтвердить тот путь, который я выбрала для себя в детской литературе. Мне трудно сказать, за что премии дают писателям. Вот когда я стану дважды, трижды, многажды лауреатом, наверное, я сделаю какие-то наблюдения. Важнее премий признание читателей, и даже в конечном итоге не оно, а, пожалуй, роль, которую твои книги играют в их жизни. Если я получаю письмо с откровением о том, что моя книга помогла человеку, что-то подсказала, ответила на важный вопрос, поддержала в нужную минуту, для меня это в сто раз важнее, чем самые высокие читательские рейтинги.
- Ваша первая книга вышла в серии «Эмо - любовь». Откуда у вас такой интерес к подростковым субкультурам? Какими еще направлениями вы занимаетесь?
- У меня нет специального интереса к подростковым субкультурам. Просто так вышло, что я написала серию повестей про эмо, а потом закончила книгу про паркур. К слову, паркур мне гораздо ближе, чем эмо. Меня интересует скорее процесс внутреннего поиска у подростка. Я вспоминаю себя в этом возрасте, и у меня все происходило как-то очень контролируемо - со стороны взрослых, я имею в виду. Наверное, если бы я была бунтарем по натуре, тоже нацепила бы какие-нибудь черно-розовые шмотки. У нас, правда, тогда в ходу были косухи и ирокезы. Ну, не важно. Суть в том, что вот эта сторона жизни подростка прошла мимо меня. Выговориться, выкричаться, что называется, в полную дурь мне тогда не удалось. Не нашла «своих» или просто смелости не хватило - не знаю. Зато теперь наверстываю. Отсюда и интерес.
- В писательстве вы наблюдатель или выдумщик, вам надо видеть и хорошо знать своих героев или вы их целиком придумываете?
- Наблюдатель. Даже если я выдумываю, то у меня это, как правило, основано на знании «натуры». В этом смысле интересно получилось с повестью «Полоса препятствий». Когда я задумала ее писать и у меня в голове был только самый общий план, неожиданно появились герои, в воображении. Они были настолько убедительны, что сами подсказали мне подробный ход событий. Я с ними общалась, будто с живыми людьми! А потом познакомилась с настоящими трейсерами. И они оказались так похожи на моих! Я сначала очень удивилась, а потом обрадовалась: надо же, как угадала!
- Вы хорошо представляете своего читателя? Насколько вы, филолог, позволяете себе использовать в книгах новояз, которым легко пользуются современные подростки?
- Да я очень демократичный филолог! Именно потому что филолог, я уверена в том, что наш язык возьмет все, что нужно, а от того, что не нужно, в конце концов избавится. И не такое переваривалось! Я с любопытством прислушиваюсь к тому, как говорят подростки. Мне кажется, филологу это, наоборот, должно быть интересно. Важно для себя решить, зачем ты пишешь: чтобы вступить в разговор с современным человеком или чтобы остаться в веках как образец изысканного стиля. Я выбрала первое, потому что с веками можно просчитаться. Если мои герои будут вещать прописные истины чистым литературным языком, мне не поверят! Поэтому я использую подростковый сленг и не вижу в этом ничего страшного. Меня больше тревожит, что современные дети не знают, что такое фрегат, или кукан, или фарватер, чем то, что они разговаривают на своем наречии, которое кому-то кажется варварским.
- Писательский труд требует особого настроя. Я знаю писателей, которые неделями не могут сесть за стол, если у них под окном меняют асфальт или если им нахамили в магазине. Насколько в вашей семье тонка грань между реальностью и фантазией? Создают ли вам дома рабочую обстановку?
- Я довольно уравновешенный человек, меня трудно вывести из себя такими мелочами, как бытовое хамство, укладка асфальта или отсутствие горячей воды в доме. Я неравнодушна к вещам, которые, как мне кажется, угрожают по-настоящему: к жестокости, например. Если меня обругает невоспитанный водитель, я плюну и пройду мимо, а вот если увижу, как избивают ребенка или мучают животное, то, наверное, кинусь в драку. Я слышала, что многие творят, когда им плохо. У меня все наоборот, мне необходимо состояние внутренней гармонии, когда мне хорошо. А дома у меня всегда рабочая обстановка, только в разных видах: нормальные рабочие дни и состояние аврала. И я не знаю, что бывает чаще. Создают ли для меня рабочую обстановку? В общем, да, когда это необходимо. Детей вообще никто не спрашивал, хотят ли они родиться в семье, где есть писатель. А муж когда-то свой выбор сделал, куда ему теперь деваться? Но надо сказать, что я этим стараюсь не злоупотреблять. Я прекрасно понимаю, что творческая натура - она, конечно, требует снисхождения, но для своих домашних я просто человек. Мужу хочется, чтобы после тяжелого рабочего дня его встречали вкусным ужином, дети требуют почитать сказку на ночь, а родители хотят поговорить вечером по телефону. И это нормально, потому что без них все, что я делаю, не имело бы смысла.
- Есть ли цель, к которой вы в своем творчестве стремитесь?
- Ну, я хочу, чтобы через много-много лет какой-нибудь известный и хороший человек, желательно путешественник, политик или космонавт, на вопрос о том, что сделало его таким известным и хорошим, ответил бы: «Любимая книга». И достал бы мою. Потому что он всегда носил бы ее с собой. Правда, тогда, может быть, уже не будет бумажных книг. Тогда бы он достал диск или букридер, где моя книга была бы закачана. Такую бы мне хотелось написать. Хотя бы одну. Вот такая у меня цель.