- Александр Яковлевич, у вас есть песня «Утиная охота», где такие слова: «Учили меня отец мой да мать... любить - так любить, стрелять - так стрелять». Так чему же вас научил отец?
- Нести ответственность за то, что делаешь. Меня не учили словами, не говорили: «Бери то и делай так». Показывали личным примером. А поскольку оба моих родителя были врачами, то их пример - это тяжелая работа. Когда простые доктора, мало получающие, делали все, чтобы дети были сыты, обуты, ни в чем не нуждались, то детям становится понятно, что такое жизнь и как ее надо прожить.
- А от матери что-то переняли?
- Абсолютную заботу о своей семье. Кроме того что она много работала, как и все другие (а она была гинекологом), дома у нее всегда был порядок: приготовлен обед, все чисто и убрано.
- У вас много песен про «ваш» Ленинград, про Лиговку, про улицу Марата, в них много ностальгии. Вы с грустью вспоминаете то время?
- С ностальгией? Да! С грустью? Только если о себе самом молодом. Но не более того. Я не буду охать и говорить, как здорово было тогда. Да, с тех пор мы многое потеряли. Но многое и приобрели. Но все же больше потеряли. Мы потеряли дружбу, искреннюю заботу о ближнем, уважение, доброжелательную этику отношений, мы стали более отстраненными друг от друга, потому что живем в отдельных квартирах и мечтаем о собственных машинах. Это неплохо, я тоже хочу, чтобы у всех были свои квартиры и машины. Но коммуналки давали ощущение взаимовыручки, что ты не пропадешь, если что вдруг произойдет. У меня нет проблемы постучаться в любую дверь и попросить соли. Даже долго думать не буду. Как увижу, что нет, легко постучу к соседу. Так же и я, не размышляя, открою дверь и дам, что просят у меня.
- Вы добром вспоминаете свою 209-ю школу. В ней учились вы, ваша дочь, а внуки успели в ней поучиться?
- В ней все учились, начиная с моих родителей, а вот старший внук Дэниэль учится уже в другой школе. Живут они в другом районе, и выбор школ сейчас хороший.
- Есть что-то, что бы вы хотели воплотить в своих внуках? Например, дать им классическое музыкальное образование?
- Я никому ничего не навязываю. Сам музыкальное образование получил, но у дочери его уже нет - ей это все было неинтересно. Единственное, что бы мне хотелось, - это чтобы внуки занимались спортом. Старший все еще ходит из секции в секцию, никак не может определиться. Надеюсь, выбор свой он наконец сделает. Мужик должен обладать нормальным телом, и чтобы так было, заниматься собой надо начинать не в сорок, а в двенадцать.
Конечно, неплохо, когда человек играет на музыкальном инструменте, неплохо, когда он поет. Это никогда не повредит, человек всегда будет задействован в компании - знаю это по себе. Но на занятие музыкой нужно желание, ибо из-под палки никакой музыки не получится. Хотя я все-таки научился. Моя мама очень хотела, чтобы я получил музыкальное образование. И я сначала учился играть на скрипке, потом на пианино, и с трудом, но музыкальную школу окончил. Я дедушка, у моих внуков есть мать и отец, вот пускай они их и прессуют по полной программе. Я могу только помечтать, но не приказать. Вот младший внук слушает музыку, впадает от нее в транс. Так не слушали музыку ни моя дочь, ни старший внук. Может, из него получится музыкант?
- Вы учились играть на скрипке, на пианино, но все закончилось гитарой и песнями в подворотне. Отец не возражал против такого музыкального инструмента?
- Он мне его сам купил. Он всегда доверял мне, тем более в том, с какими людьми я общаюсь. В шестнадцать лет он посадил меня и двоих моих приятелей за стол, поставил бутылку водки, положил пачку сигарет и сказал: «Я, конечно, не хочу, чтобы вы всем этим занимались, но лучше вы это будете делать дома, чем где-нибудь в темном углу». Мы всегда были на виду. В нашем дворе собиралась большая компания от пятилетних до двадцатипятилетних. Одни в войнушку играли, другие на гитарах бренчали. Я это делал лучше всех, поэтому меня в двенадцать лет уже звали в компанию постарше.
- Вы потомственный врач. Неужели в юности не было дерзких мечтаний в космос полететь, новые острова отправиться открывать?
- Были. Но не в космос. В моря тянуло, к природе. Я очень хотел быть зоологом, геологом, географом. Хотел поступать в горный институт. Хотел стать профессиональным охотником. Но тогда о такой профессии и не слышали, хотя на самом деле она имела вполне прозаичное название - «егерь», и заканчивать надо было лесотехническую академию. При всех своих мечтаниях я ровным шагом пошел в медицинский, совершенно не задумываясь о том, куда бы я еще мог поступать. Было принято, что в семье медиков дети тоже идут по медицинской части.
- Вы были анестезиологом-реаниматологом, работали на скорой помощи. Вы помните свою первую смерть?
- Конечно. Тяжелый момент. С точки зрения общества это был деградант, алкоголик, но тем не менее это был человек, умерший у меня на руках после тяжелейшей алкогольной интоксикации. Вряд ли бы он выжил, но вот так получилось. У каждого доктора есть свое кладбище, и у меня тоже. Но к каждой смерти я относился с уважением. Конечно, смерти бывали разные. Одно дело, когда умирает ребенок - тогда я десять дней не мог в себя прийти, болел, - и совсем другое, когда умирает восьмидесятидвух-летний старик от хронической болезни. Все это было в моей практике.
- Врач призван спасать, а артист?
- Я лицедей, передающий мысли и чувства автора. Мне повезло, что автор и артист одно лицо. Мне не нравится, когда говорят, что врач лечит тело, а артист - душу. Ничего артист не лечит, а еще и покалечить может. Поэтому я бы лучше использовал понятие «инженерия души». Инженер может быть со знаком плюс или минус - все зависит от того, хороший инженер или плохой. Художник выстраивает конструкцию, а не лечит.
- Как считаете, ваш путь от домашних концертов через Ленконцерт к стадионам и всеобщей любви был сложен?
- Конечно, сложен. Он был и радостный, и горестный. Не скажу, что я был страдальцем. Хотя и мне доставалось. Я семь лет проработал без афиши. Но как спортсмен, а я в свое время занимался боксом, после поражения я вставал и шел снова в бой. И в конце концов победил.
- Существует грустная истина, что на Земле все время где-то идет война. Вот и сейчас опять стреляют, опять гибнут люди. Вы же войну знаете не понаслышке - и в Афганистане были, и в Чечне...
- Война никогда не прерывается, с этим ничего не поделаешь, но когда начались события в Афганистане, я твердо знал, что должен быть там. Я на войне беспрерывно с 1987 года, многое повидал.
- Как вы попали в свою первую командировку? Вас отправили в приказном порядке?
- Туда не отправляли, если человек не хотел. Я поехал по собственной воле. Более того, меня не отпускали, потому что это считалась поездка за границу. Иосиф Кобзон помог, замолвил за меня слово. Я же тогда многим не нравился. Говорили, что «Бабий Яр» - это сионистская пропаганда, «Казачья песня» - это пропаганда белоказачества, «Вальс 1937 года» - это упрек в сталинизме. Я поехал по определенным причинам. Для себя я это называю «хемингуэевский комплекс». Все мальчишки мечтают попасть на войну, видят в этом некую романтику. Мне тоже хотелось себя попробовать, «поиграть в войнушку». Этот комплекс удовлетворяется в течение первых трех дней, когда видишь кишки на проводах и понимаешь, что ничего романтичного в этом нет. При этом я военнообязанный, офицер запаса и считал, что мой долг - быть там. И наконец, я знал, что мои песни хотят слушать. Это был 1987 год, это было то время, которое Леонид Парфенов (не я) назвал Розенбумом. Как я могу отказать чьему-то сыну в праве общаться со мной и моей песней? Поэтому я считал своим долгом идти и петь. Меня не волновало, правая ли это война. Там воевали советские ребята, я ехал к своим братьям, отцам, сыновьям, сестрам и матерям.
- Гражданский долг и зов чести - это одно. Но к тому времени вы уже были женаты, у вас росла дочка, и вдруг сообщаете им: «Уезжаю в Афганистан». Неужели жена не бросалась в ноги, не пыталась остановить?
- Конечно, она переживала за меня. Но она и хорошо меня знала, знала, что если я что-то решил, остановить меня нельзя. А ведь оттуда и позвонить нормально невозможно было. Звонил через третьи лица. Раздавался звонок, спрашивали: «Елена Викторовна? Сейчас с вами будет говорить полковник такой-то». Конечно, у нее все опускалось - кто говорит, зачем, неужели беда? Соединяли с полковником, и уже он сообщал, что с ней буду говорить я. А первый раз мы вообще говорили через посредника - я говорил человеку около аппарата, и уже он передавал мои слова жене. А что делать? Ситуация такая была.
- Елена Викторовна выходила замуж за студента мединститута, а в итоге оказалась женой артиста...
- Ну, так получилось. В конце концов, выходила замуж она не за мою профессию, а за меня. А я был вот такой.
- Она вас поддерживала во всех начинаниях? Или отговаривала от актерского пути?
- Конечно, поддерживала! Потому что уходил из медицинской профессии я не сегодняшним Розенбаумом, а неизвестным певцом к Альберту Асадулину в рок-группу «Пульс». Она в меня верила. У меня часто спрашивают, что бы я делал, если бы... Если бы ничего не получилось, если бы с деньгами стало плохо? Я бы разгружал ночью вагоны. Да и профессия у меня была, я мог вернуться в медицину.
- Вы тридцать пять лет прожили вместе с Еленой Викторовной. Знаете секрет семейного долголетия?
- Это сложный вопрос, я об этом не хочу говорить. Свои сложности, свои проблемы - они и у меня есть, и у моей семьи. Нет рецептов. Распоряжается Господь. Непросто все складывается в жизни, и складывалось, и будет складываться. Но тридцать пять лет вместе мы прожили. Огромный срок. И огромная заслуга в этом моей жены. Я в одной песне написал: «Жизнь со мной прожить, да, не поле перейти». Я артист, меня по восемь месяцев не бывает дома. К тому же все мы люди. Моя жена ангел во плоти, что все это терпит.
- Шестьдесят лет - это?
- Хотелось бы верить, что это еще не конец.