В 1991 году Бардин ушел с «Союзмультфильма» и создал свою студию «Стайер». Когда от московских властей было получено помещение и началось производство фильмов, на студию пожаловали рэкетиры. «Я ждал их прихода, и они пришли, - рассказывает режиссер. - Заявились два амбала в мой кабинет и начали приказывать: «Сейф открыть, документы на стол». А я им говорю: «Вы вообще-то в помещении, поэтому для начала снимите шапки. И потом, вы видели, куда пришли? Это киностудия, мы делаем мультфильмы». И тут один другому говорит: «То-то, Лех, я гляжу, рожа у него знакомая. А какие мультфильмы делаешь?» Ну я и назвал им первое, что вспомнил: «Летучий корабль». Бандюганы засияли и говорят: «Да мы на ваших мультиках воспитывались!» Я им на это сказал: «Хорошо воспитались, ребята!» А потом устроил им экскурсию по студии. Уходя, они спросили: «А можно мы своих детей приведем на экскурсию?» Тут я не выдержал: «Как, вы еще и размножаетесь?!»
Анимация - от французского «одушевление». Гарри Бардин умеет одушевить любой материал - пластилин, спички, проволоку, бумагу. Теперь вот перья в ход пошли. Премьера «Гадкого утенка» состоялась в августе прошлого года на фестивале в Локарно. Прокатная судьба картины дала режиссеру почувствовать, каково это быть не таким, как все.


- Как возник жанр «Гадкого утенка»? Почему мюзикл?
- Я сразу понял, что это будет музыкальный фильм. И возникла идея использовать балетную музыку Чайковского. Мне пришлось прослушать все произведения Петра Ильича, убедиться лишний раз, что он гений, а затем искать то, что лежит в русле моего замысла, и отсекать ненужное. Выяснилось, что мне нужны номера из «Лебединого озера» и «Щелкунчика». Тогда я позвал моего друга Сережу Анашкина, и он сделал аранжировку. Володя Спиваков согласился записать музыку при условии, что я не покорежу Чайковского. Я не покорежил гения, и Спиваков со своим оркестром сделал потрясающую запись. Юлий Ким сочинил на балетную музыку очень хорошие стихи. А Спиваков еще и вызвался озвучить какую-нибудь роль. Просил дать ему положительного персонажа, но положительных, кроме Гадкого утенка, в фильме нет, поэтому ему достался Петух.
- Ваш фильм попал в сегодняшнюю болевую точку, явно с таким прицелом и делался. Хотя, думаю, вряд ли вы верите, что с помощью мультипликации можно излечить общество от ксенофобии, научить его толерантности.
- Разумеется, я не настолько наивен. Но у меня есть фильм «Адажио», который во многом перекликается с «Гадким утенком». Это притча о серой толпе, которая не признает инаковых. Так вот когда «Адажио» посмотрел его преосвященство митрополит Ювеналий, он попросил диск для себя и для патриарха Алексия II. Я дал. Потом приходит письмо из Ватикана. Секретарь Иоанна Павла II пишет, что понтифик узнал о фильме «Адажио» и хотел бы его иметь в своей видеотеке. Через Фонд Сороса я отправил «Адажио» в Ватикан. Таким образом на уровне моего фильма произошла встреча двух иерархов. Хотя бы виртуально. Но я этим горжусь. Можно ли с помощью мультипликации изменить сознание? Я думаю, нет. Но найти своих единомышленников - можно.
- Анимация - затратное кино?
- Очень. Производство одной минуты фильма обходится в 8-9 тысяч долларов. Бюджет «Гадкого утенка» составил полтора миллиона долларов. А в Европе на такой фильм ушло бы не менее 25 миллионов евро.
- Я не стану спрашивать, окупилась ли картина в прокате, так как заранее знаю ответ. Анимация вообще ведь не окупается.
- Надо отдать должное Министерству культуры. При его поддержке мы напечатали 117 копий, что по нынешним меркам немало. Но желаемой отдачи это не принесло. Потому что прокатчики ни копейки не вложили в рекламу.
- Советская система проката, на ваш взгляд, была к анимации более милостива?
- Во-первых, действительно была система. Во-вторых, она была продуманной. В том числе и по отношению к анимации. Существовали специализированные детские кинотеатры «Огонек», «Баррикады», «Орленок», малый зал «России». Там целенаправленно составлялись программы из коротких анимационных фильмов, которые шли с утра до вечера.
- А мультфильмы для взрослых?
- Они шли в тех же кинотеатрах. Наряду с российскими в сборник входили, к примеру, эстонские, украинские, армянские, грузинские мультфильмы. Сейчас этого нет. Нет и другого - телевизионной прокатной судьбы.
- По вашему мнению, какова должна быть культурная политика государства в области анимации?
- Разумная. То есть с заботой о детстве. Продюсер и прокатчик о своем кармане позаботятся без участия государства, это у них хорошо получается. А вот государству должно быть не все равно, что смотрят дети. Но у государства, как выясняется, вкус не самый лучший. Если в нынешние времена Госпремию дают «Смешарикам» - раскрученному коммерческому проекту - и не замечают серьезных, значительных произведений, значит, что-то неладно у нас по части вкуса.
- Ваши мультфильмы пронизаны социальностью, иной раз и политикой. Не боитесь просчитаться? Обращение к злобе дня, к чему-то остро сиюминутному - оно в отсутствии проката, мне кажется, может отомстить режиссеру. Пока зритель увидит картину, она уже утратит актуальность.
- Все зависит от качества произведения. Кто-то берется за работу с мыслью: «А сотворю-ка я нетленку», но получается однодневка. А кто-то, не претендуя на внимание потомков, снимает злободневное кино, но с таким запасом художественной прочности, что картина живет очень долго и не теряет своей актуальности.
- «Серый Волк энд Красная Шапочка», «Кот в сапогах» были сделаны вами в переломное для страны время. Вы их сегодня как оцениваете?
- «Серый Волк энд Красная Шапочка» рождался в эйфории перестройки, из обещаний Горбачева, что будет общеевропейский дом. Горбачев как бы мой соавтор. Можно сказать, в «творческом содружестве» с ним я придумал ход: Красная Шапочка едет в Париж, где живет ее бабушка, которую уже рассекретил КГБ, и эту бабушку можно теперь безбоязненно упоминать в анкетах. У сказки был счастливый конец, созвучный тогдашним надеждам на всеобщее единение, долгожданную свободу, перемены во всем. А потом вышел «похмельный» фильм «Кот в сапогах», отразивший эпоху 90-х. Если Россия «Серого Волка энд Красной Шапочки» - мир с домиком, рельсами, горами, лесами, этакая большая и широкая Родина, то Россия «Кота в сапогах» - огромное поле грязи, называемой землей русской. И если россияне перестроечного периода работали - пекли пирог бабушке, то мужики постперестроечного времени уже не видят в этом смысла. Они просто валяются в земле-грязи и пьют водку в ожидании гуманитарной помощи.
- Обвинения в русофобии вы тогда получили по полной?
- Разумеется, как же иначе. Были обижены и немцы - за то, что Людоед в моем фильме говорит по-немецки. А вот французы картину полюбили, хотя в ней я потешался над «Марсельезой». Но если бы «Кота в сапогах» я делал сегодня, он получился бы у меня еще более мрачным. «Кот в сапогах», вышедший в 95-м году, - это несбывшиеся надежды, обманутые ожидания. Сегодня этот фильм был бы проникнут еще и горьким пониманием, что свобода дается не только хорошим людям, но и плохим. И плохие в силу своей расторопности воспользовались свободой гораздо раньше хороших. Это вообще наша беда - мы не умеем пользоваться свободой. И неблагодарны за нее. Были неблагодарны Александру II, теперь неблагодарны Михаилу Сергеевичу Горбачеву. В этом смысле мы не изменились за 150 лет. Или бомбами забрасываем наших освободителей - как Александра II, или грязью - как Горбачева. Мы забываем, что при всех издержках перестройки Горбачев сделал так, что наши дети ездят за границу без профсоюзной, партийной и кагэбэшной аттестации, что нам доступно мировое кино, что наш вещевой и продовольственный прилавок не отличается от европейского. В России многое появилось благодаря ему. Например, свобода слова, которая сейчас, похоже, заканчивается.
- У вас не возникло желания средствами анимации запечатлеть нынешнее время?
- В какой-то степени я это сделал в «Гадком утенке». Все же, как бы то ни было, режиссер - фигура социальная. И хотя в мультипликации, как и в любом виде искусства, мы оперируем образами, все равно подпитываемся временем и тем, что нас окружает.
- Почему сегодня в России нет социальной анимации?
- Потому что ее некуда продать. Она не востребована рынком. Что такое рынок применительно к кино? Это флюгер зрительского интереса. Но если станем ориентироваться только на рынок, мы, как в том анекдоте, до мышей... доработаемся. Надо поднимать планку и воспитывать зрительский вкус. Ставка на усредненного потребителя усредненной же кинопродукции в конечном счете себя не оправдывает. Унификация искусства - беда нашего времени. Все подсажены на американскую и японскую мультипликацию, иногда качественную, а иногда не очень. Между тем есть замечательная японская мультипликация, но мы ее не видим. Видим то, что дешево, то, что хорошо продается. А то, что находится в ранге искусства, подчас проходит мимо нас. Вот мой ученик Саша Петров сделал фильм «Моя любовь». Я обожаю этот фильм. В его создании участвовал Первый канал, но часто ли мы видим «Мою любовь» по Первому каналу?
- Почему в какой-то момент вы отошли от рисованной мультипликации и обратились к объемной?
- Когда придумался «Конфликт», я понял, что в рисованной мультипликации его делать нельзя, надо только в объеме. Это должны быть настоящие спички, тогда будет сочувствие им - гнущимся, ломающимся, боящимся огня... Хотелось показать хрупкость человеческой жизни, ее сгораемость.
- У вас выбор материала диктуется замыслом или наоборот?
- По-разному бывает. Скажем, в фильме «Брак» мне нужна была веревка как метафора супружеских уз. Здесь в выборе материала я шел от замысла. А когда мне захотелось в качестве материала использовать оригами, я стал искать идею. Так появилось бумажное «Адажио».
- Кто ваш зритель?
- Умный человек. С сердцем. С чувством юмора - потому что без юмора в России делать нечего.
- Сколько лет этому зрителю?
- Он не имеет определенного возраста. Не стоит недооценивать детей, они многое понимают.
- Как этот зритель принял «Гадкого утенка»?
- Поначалу разочарованно. Судя по первым откликам в блогах, от меня ждали 3D, хотя я этого не обещал.
- Как вы, кстати, относитесь к новым форматам в анимации?
- Сдержанно. Я люблю ручной труд. В компьютерной анимации пытаются имитировать материал, а я его даю в натуральном виде. Если на экране дерево, то это дерево и есть. Если это перо, то перо. Я не делаю под дерево или под перо. Люблю настоящее. В свое время придумали электронную музыку в качестве нового бога. На электронных пилах играли «Полонез» Огинского. А потом вернулись к нормальным деревянным инструментам. Между прочим, 3D - не для всякого зрителя: очень много людей страдают астигматизмом.
- В свое время студия Уолта Диснея предложила вам сделать сериал, а вы отказались. Почему?
- В материальном плане это было соблазнительное предложение, а в творческом - нет. Впрягшись в сериал, я бы никогда не сделал того, что сделал начиная с 92-го года, - «Кота в сапогах», три «Чучи», «Адажио», «Гадкого утенка». Что примечательно, ни один из этих фильмов не получил награды на Всероссийском анимационном фестивале в Суздале. Это насчет цены успеха.
- На международные фестивали ваши фильмы берут постоянно, а на отечественные - нечасто?
- Да, как-то так получается.
- Почему?
- Не знаю. Но мне грех жаловаться. У меня четыре «Ники», каннская «Золотая пальмовая ветвь» и Государственная премия, которую я получал из рук Бориса Николаевича Ельцина, чем горжусь.
- Сценарии своих фильмов вы, как правило, пишете сами. В чем специфика анимационной драматургии?
- Требуется парадоксальность мышления. Способность все вещи и явления рассматривать под совершенно необычным углом зрения. Умение найти тот ракурс, который обывателю никогда и в голову не придет.
- Вы себя ощущаете гадким утенком?
- Я думаю, каждый человек в свое время проходит через этот этап. Тем более настоящий художник. Он всегда гадкий утенок или белая ворона.