1934 год. В Германии к власти приходит Гитлер. Выдающийся итальянский драматург Луиджи Пиранделло получает Нобелевскую премию в области литературы. В Москве прошли первые испытания метро. На ступеньках Смольного выстрелом в затылок убит «хозяин» Ленинграда Сергей Киров. А в семье ленинградского писателя Михаила Козакова и его жены, литературного редактора Зои Никитиной, родился сын, которого назвали в честь отца Мишей. Вечерами в квартире на канале Грибоедова частенько собирались те, кого сегодня назвали бы одним коротким и емким словом - звезды: Шварц и Зощенко, Ахматова и Мариенгоф. «Как меня воспитывали? - вспоминал позже актер. - Общением, разговорами родителей и их друзей, которые велись при мне. Если надо было поговорить на «взрослую» тему или о политике (что было самым опасным в те времена), мама произносила по-французски «Не при детях», а потом друг родителей писатель Мариенгоф, обращался ко мне: «Мишка, ну-ка сыпь отсюда». И я «сыпал». Слушая взрослых, можно было понять их принципы жизни, представления о порядочности. Я и по сей день питаюсь тем «волшебным отваром», что получил в детстве... Родители вели со мной разговоры и споры об искусстве. Не только о том, хорошо ли что-то сыграно, написано, а про что, зачем это. Меня воспитывали книгами. Отец мог сказать: «Рановато тебе это читать. Подожди, потом больше поймешь». Но не вырывал книгу из рук...»
Это сейчас с высоты прошедших зим и весен кажется, что детство его было богемным, безоблачным, эдаким счастливым лотерейным билетом, который дано вытянуть лишь избранным. Отнюдь. Мальчику было всего четыре, когда в первый раз арестовали мать. Через год, правда, освободили, но кошмар повторится ровно через десять лет: когда Михаилу было 14, мать снова забрали. Пройдет много лет, и он трижды сыграет Дзержинского. Сыграет так остро и бесчеловечно, без мифов и реверансов, что даже на Лубянке обомлеют. И, так и не придя в себя, будто загипнотизированные, дадут сразу две премии КГБ. А он всего лишь представил себе человека, которому наверняка тоже ничего не стоило дважды лишить сына матери... Затем были война, голод, эвакуация в деревню Черная Пермского края. Все, как у всех. Сомнительная безоблачность, относительная богемность. Но вечера на канале Грибоедова остались с ним навсегда и проросли позже, когда ему, одному из немногих, удавалось представлять ту, другую, нездешнюю, аристократическую жизнь не картонно и схематично, чем, увы, частенько грешил советский экран, а столь естественно, органично, будто он, Козаков, оттуда, а здесь - лишь гость.
Дебют в кино на последнем курсе школы-студии МХАТ - «Убийство на улице Данте» Михаила Рома. О молодом актере - тонком, волооком, надменном, харизматичном, хотя тогда, конечно, эту бешеную внутреннюю притягательность называли другими словами, - заговорили. Да что там заговорили: это была настоящая слава! Один из свидетелей тех событий вспоминал: «Как-то вечером я, тогда еще студент-медик, фланировал с приятелем по Невскому, настроение было превосходное, беззаботное, мы шли, разглядывая прохожих, витрины... Как вдруг - тревога! Взгляды всех гуляющих, как по команде, устремились вперед, зыбь волнения пробежала по толпе пешеходов: навстречу шло само «Убийство на улице Данте»! Шел сам Михаил Козаков, высокий, черноволосый, красивый, одетый так же, как и его герой в фильме. Никогда не забуду его поистине королевский жест, когда, критически оглядев свою свиту, Михаил, зайдя в ближайшую бутербродную и пригласив всех нас, заказал всем по рюмке портвейна». («Ну, положим, не по рюмке, а по стакану! - ревниво отрецензировал Козаков это воспоминание именитого прозаика Василия Аксенова.) Через пять лет роль негодяя Зуриты в «Человеке-амфибии» лишь укрепила завоеванные позиции: в него влюблялись не меньше, чем в его партнера по площадке положительного Владимира Коренева. Параллельно шла в гору и театральная карьера Козакова. После института он был принят в театр Маяковского, где в первый же свой сезон сыграл у режиссера Николая Охлопкова заветную для любого актера роль Гамлета. Шекспировская трагедия будет с ним всю жизнь: в 86-м он сыграет Полония в панфиловском «Гамлете» в Театре Ленинского комсомола, позже, в конце 1990-х годов, Тень отца в том же «Гамлете» немецкого режиссера Петера Штайна. Козаков любил шутить: «В «Гамлете» мне осталось сыграть только череп Йорика».
Самым счастливым временем, проведенным на сцене, Михаил Михайлович считал эпоху раннего «Современника». Полная сил и желаний молодость, яркая, неравнодушная, в вечном поиске компания - Олег Ефремов, Евгений Евстигнеев, Игорь Кваша, Галина Волчек. «Сирано де Бержерак», «Голый король», «Двое на качелях», «Обыкновенная история» по Гончарову - это было время надежд, поисков и веры. Потом ему показалось, будто что-то изменилось, ушел азарт, чувство свежести. И он ушел вслед за ними. Честолюбец, бесспорно, он легко прощался, его манили новые земли, новое счастье. Он не хотел просто быть, он хотел жить. Едва придя во МХАТ, он ушел к Эфросу на Малую Бронную, вообще же 70-е прошли у него под знаком кино. Козаков вновь стал активно сниматься. В год выходило сразу несколько фильмов с его участием, особенно урожайным оказался 74-й - сразу 6 фильмов, среди которых и знаменитая «Соломенная шляпка». А в 75-м вся страна в едином порыве повторяла: «Я старый солдат и не знаю слов любви», и до сих пор кого угодно, даже самого далекого от кино человека, спросите, какую роль Козакова он помнит лучше всего, ответ наверняка будет один и тот же: полковника Фрэнсиса Чеснея в комедии «Здравствуйте, я ваша тетя!»
Козаков умел не только играть в «народных» фильмах. Ничуть не хуже у него получалось и ставить эти фильмы. И несмотря на то что режиссером он себя никогда не считал, его «Безымянная звезда» и «Покровские ворота» говорят об обратном. И кто теперь помнит, что многие свои постановки ему приходилось выбивать, выхаживать, выжидать. Но он был упрям, он знал, чего хотел. По словам Игоря Костолевского, сыгравшего учителя Мирою в «Безымянной звезде», в работе Козаков был неистов. Но все эти кутерьма, экспрессия, споры до хрипоты того стоили: режиссер Козаков был достоверен и чувственен. «Покровские ворота» можно пересматривать десятки раз и вновь искренне верить, что эта история про тебя, что и ты жил тогда, в 50-х, в этой коммунальной Москве и знал этих людей, одновременно и умных, и смешных, и грустных, и веселых, и так же как они был влюблен и счастлив. Ничего удивительного, он ведь снимал про себя. А вот большое начальство «Покровские ворота» восприняло в штыки: «Это все ужасающая пошлость! Такие картины делают только люди, сбежавшие в Тель-Авив или Америку!» На деле и ошибались, и пророчили...
И вновь погоня за счастьем: в начале 90-х Козаков уезжает в Израиль. Играет и ставит в Государственном камерном театре в Тель-Авиве. Сжав зубы, выучивает на иврите роль Тригорина в чеховской «Чайке», тем самым доказывая и себе, и другим, что талант и профессионал - понятия вненациональные. Через четыре года вернулся в Москву. Антреприза, съемки, бесконечные гастроли по России с чтецкими программами. Он читал Бродского, Пушкина, признаваясь, что именно его томик взял бы с собой на необитаемый остров. Очень любил, когда зрители приходили к нему за кулисы, чтобы продолжить разговор о классике. В эти моменты он понимал, что читает не в пустоту. И одной из его последних киноролей стал именно пушкинский персонаж - Пимен из «Бориса Годунова» в картине Владимира Мирзоева, пока еще не вышедшей на экран.
«У меня нет ни капли сожаления ни в том, что я был в Израиле, ни в том, что вернулся на родину. Я всегда хотел жить только в России и очень надеюсь дожить здесь до конца своих дней. Даже живя в Тель-Авиве, я просил в случае смерти отправить меня в Россию. Хочу быть похоронен в могиле отца, на московском Введенском кладбище». 27 апреля 2011 года воля артиста была исполнена...