Никогда не знала, к примеру, что Коля Боднарук отлично рисует, даже окончил художественное училище. В книге - выразительные портреты, сделанные точной, уверенной рукой, и шутливое пояснение: «Я рисую всю жизнь. На чем попало и чем попало - карандашом, шариковой ручкой, фломастером. Лучшее время для рисования - длинные нудные совещания, тогда рука сама тянется к бумаге».

Жанр книги автор определил так: «Попытка реконструкции жизни в свободном изложении».
Из дневниковых записей, зарисовок, воспоминаний, фотографий возникла не просто история частной жизни, но портрет эпохи, называемой теперь временем перемен.
Всем эпохальным событиям автор дает главное - человеческое измерение. Эта тональность рождается с первых же, пронзительно нежных, страниц, посвященных послевоенному детству в живописном украинском селе Букатинка. Да и само название книги «Хлопчик» как бы прописывает того далекого пацаненка во всех этапах жизни взрослого именитого журналиста.
«Спится утром сладко, до щекоток. И сон у тебя прозрачный. Слышишь, как встала бабушка. Значит, за окном еще совсем темно или стекла уже закрашены густой синькой. Бабушка шепчет молитву - за тебя и твой сон».
Скудная жизнь без конфет и игрушек, но зато до краев наполненная тем отношением к ребенку, названия которому нет ни в одном языке, кроме украинского:
«Есть в украинском языке такое выражение - «выкохаты дытыну». Не вынянчить, не вырастить, не воспитать - «вылюбить ребенка». Никаких других педагогических приемов мама с бабушкой не знали, зато этот был веками испытан, им и пользовались».
Букатинка, ее бесхитростные жители то и дело появляются в повествовании - автор постоянно возвращается в места своего детства то с невестой, то с друзьями, то с сыном. Образ матери и после ее смерти незримо присутствует в его жизни.
В книге словно две линии, два русла жизни - внешняя, деловая (описанные с юмором и самоиронией служба в армии, учеба в университете, работа в редакциях), и внутренняя, потаенная жизнь сердца и души, вся описанная с щемящей нежностью. Это прежде всего образ Тани, встреченной в студенчестве и ставшей любовью всей его жизни. «...В течение нескольких ударов сердца я понял: это - она. Любовь, счастье, судьба, жизнь - все!
Только теперь осознал, какой же это был великий дар. Другие всю жизнь ищут, идут на жертвы, терпят поражения и снова ищут, да так и уходят в мир иной, не познав любви, а тут открыл глаза - моя!»
Особой теплотой полны рассказы об их доме, сыне, внуках, живших у них собаках - характер каждой из них выписан выразительно, любовно. А главное богатство этого дома - друзья. Множество лиц, судеб проходит через книгу: и знаменитых, и мало кому известных. Каждому воздана благодарная хвала уже за сам факт их бытия в жизни автора.
Две эти линии - деловая и внутренняя (душевная) сошлись, совпали в самый счастливый период журналистской биографии Николая Боднарука. С 1969 по 1985 г. - годы работы в «Комсомольской правде» от стажера до заместителя главного редактора. В отличие от всех прочих редакций это было не местом работы, а местом жизни.
«О «духе шестого этажа» говорят все, кто им надышался, но единого определения, что это такое, нет. Каждый описывает его на свой лад, примерно как художники Средневековья живописали картины о святых на небесах. Общее во всех вариациях - это что-то необыкновенное! Дух».
С нежностью и восхищением описывает автор главных носителей этого духа - блистательных журналистов Ярослава Голованова, Инну Руденко, Леонида Репина...
Вообще эта книга может служить учебным пособием по новейшей истории: в ней вскрыта идеологическая кухня борьбы за гласность, за демократию.
...Заключительная глава книги - это свидетельство исключительной силы духа. Николай писал ее в последние недели жизни, уже зная, что умирает от запущенного рака легких. И тем не менее с профессиональной скрупулезностью описывает быт больниц, портреты врачей, свое состояние.
...А Володя Ларин ушел из жизни неожиданно, внезапно, без предварительной болезни, ему исполнился всего 51 год. Его загадочный уход так и называется: «синдром внезапной смерти». Его посмертный портрет составлен из более тридцати зарисовок его друзей, соединенных пронзительным текстом его жены Татьяны.
И оказалось, это потрет не просто яркого, талантливого журналиста, но и образ того типа человеческой личности, которому, похоже, грозит исчезновение и в жизни, и в журналистике.
«Ларин, несомненно, был романтиком, - утверждает его жена Татьяна. - И в любви, и в работе, и в жизни».
«Перезрелый идеалист так же смешон, как престарелый бабник, - подсмеивался он в последние годы над собой, вспоминая былую наивность. Но человеколюбия не утратил и скептиком не стал».
Все авторы воспоминаний отмечают два главных дара Володи: искрометное чувство юмора и талант дружить. «Вовка любил дружить. Так обычно не говорят, но мне кажется, что его отношение к дружбе точнее всего определяется именно словом «любил». Потому что только любовь не допускает выгоды. А уж чего он категорически не хотел, да и не умел делать - это заводить «нужные» знакомства и тем более дружить «по расчету».
Будучи руководителем отдела, пестовал таланты, относился к чужим текстам бережнее, чем к своим. «Он любил и умел формировать вокруг себя работоспособный, дружный коллектив, который чем-то напоминал семью, - вспоминает Владимир Мамонтов. - Одни принципы у него распространялись и на семью, и на друзей: верить, помогать, опекать, защищать, выстраивать отношения...
«Я не помню ни одного злого слова даже в адрес тех, кто этого иной раз заслуживал, - свидетельствует Игорь Черняк. - Когда я возмущался: «Нет, ты посмотри, какой козел», - он вдруг замолкал и старался перевести разговор на другую тему. Не будучи рьяно верующим, он перестал судить людей. Не каждому дано».
Именно человеческое измерение в журналистике было для Ларина важнее всего.
«Это сейчас отделы политики собираются из аналитиков, которые ориентированы исключительно на препарирование действительности, на прогноз, и профессионализм считается тем выше, чем бесстрастнее будет анализ и беспощаднее прогноз, - размышляет в книге Дмитрий Шеваров. - А Володя понимал политику, как ее понимали русские философы, и придал отделу гуманитарную направленность. Ему удалось объединить очень разных (и по характерам, и по политическим пристрастиям) журналистов идеей понять жизнь, сострадая ей. То есть это была задача не только для ума, но и для сердца».
Отдавая должное редакторскому и человеческому таланту Ларина, авторы воспоминаний с болью констатируют, что этот тип журналиста неактуален, избыточен в сегодняшней журналистике. «Он вдруг резко перестал писать, - вспоминает Александр Калинин. - Как будто раздвинул руками время, увидел, что за прежним застоем движется второй, еще более страшный и комичный, и замолчал. Хотя с его легкой руки (или улыбки) в «Комсомолке» появился новый стиль - политической иронии.
Этот стиль подхватят вскоре другие издания. Извратят его до хохмы, до анекдота, до типа «опять в этой стране что-то происходит». А мы в ней жили, в этой стране. И сопереживали. Я тогда уже чувствовал опасность от новой нарождающейся журналистики - от этих компьютерных мальчиков, которые не знают жизни, не чувствуют Родины... И которые ни за что не пойдут на войну, как пошел Ларин, когда шандарахнуло в Средней Азии...»
И все же была область жизни, в которой личность Ларина воплотилась и была оценена полностью, во всем богатстве. Это счастье необыкновенной, великой любви, дарованной им с Татьяной. Свет этой любви струится со страниц книги, превращая ее в пронзительную, захватывающую поэму в прозе.
И остро не хватает стихов... Я думаю о главных читательницах этой «рецензии»: Тане Боднарук и Тане Лариной. Так пусть же нас дополнит Федерико Гарсиа Лорка в переводе Марины Цветаевой:

И тополя уходят. Но след
их озерный светел.
И тополя уходят. Но нам
оставляют ветер.
А он умирает ночью,
обвязанный черным крепом,
Но оставляет эхо,
плывущее вниз по рекам.
И мир светляков нагрянет,
и прошлое в нем потонет,
И маленькое сердечко
раскроется на ладони.