Михаил ШАПОВАЛОВ, сотрудник Государственного музея-усадьбы «Остафьево» - «Русский Парнас»

Твардовский записывал в дневник: «...так ни моя семья, ни я сам еще никогда не жили». Поэт приехал в Остафьево для работы над книгой стихов. Предстояло довести до нужного уровня стихи последнего времени и написать по возможности новые. Результат по замыслу поэта и будет «главным урожаем» года.

Писать стихи в доме, чьи стены помнят голоса Карамзина и Василия Жуковского, стихи Петра Вяземского и Александра Пушкина, - для этого нужна была уверенность в своем праве. В юности он не посмел бы. Но «Страна Муравия» и дороги военного корреспондента, недавно им пройденные, подтверждали такое право. Он начал правку записей в рабочей тетради с «Загорья», стихотворения, давшего запев памяти, которая вела его в родные места, на отцовский хутор.

В комнате еще было холодно, но в парке крепла свежая зелень. Видны были из окна дорожки, посыпанные желтым песком, и ветви крон под чистой синевой сельского неба.

В одно из остафьевских утр с маху, неожиданно для себя самого Твардовский написал стихотворение «Хлеб». В нем зримо раскрывается картина богатого урожая, весомы размышления поэта в балладном стихе:

Поле набок покосило,

Колос тот - что цеп.

Вековая встала сила,

Мировая - хлеб.

Хоть налево, хоть направо

Глянешь - степь и степь,

Хлеб и хлеб - всему держава,

Честь и слава - хлеб.

Почему, на этот новый

Глядя урожай,

Не рожать детей здоровых -

Каждый год рожай.

Почему от года к году

В стороне любой

Веселей не жить народу -

Можно. Хлеб такой!

Ровный, солнцем золоченный,

В поле на корню

Пахнет хлебом он печеным,

Гуще день ко дню...

Планомерно перерабатывал Твардовский стихи о героях Финской кампании, составивших ядро будущей книги. Опубликованные в газете ленинградского фронта «На страже Родины», они несли на себе отпечаток поспешности, теперь следовало их «вызвать к длительной жизни». Стихи - рассказы о дивизионном кузнеце Григории Пулькине, шофере Владимире Артюхе, летчике Михаиле Трусове - образчики публицистики, рассчитанной на массовую аудиторию. И пожалуй, из сегодняшнего «далека» на их фоне ярче выделяется стихотворение «Зашел я в дом, где жил герой...». В нем нет пафоса, его заменила нота сострадания к несчастной матери; вся ситуация названа поэтом впечатляюще, она легко узнается и в наши дни.

«Страна Муравия» не исчерпала для Твардовского тему коллективизации в деревне. Память чутко откликалась на ломку старого быта и ростки нового.

Садик в поле открытом,

Ни избы, ни трубы.

В землю новые врыты

В новом месте столбы.

Стены новые выше,

И не первый им год.

И под самую крышу

Новый сад достает.

Клонит яблоньки ветер,

Гонит по полю рожь.

Все другое на свете -

Жить захочешь - поймешь.

На днях ему исполнилось тридцать лет. Время зрелости. Отметили дату скромно, по-семейному.

Среди поэтических пристрастий Твардовский выделял для себя Некрасова. Любил Бунина. Всегда отзывался о нем с большим пиететом. (Не грех вспомнить - за любовь к Бунину можно было «схлопотать срок», ведь он эмигрант и «контрреволюционер».) К современникам Твардовский предъявлял жесткие требования. Говорил собеседнику: «О деревне мало сказано... Ну, Есенин, конечно. Но у него деревня еще старая... Павел Васильев? Этот деревни не знал. Фигляр. Красные сапожки». Хвалил Исаковского и Николая Дементьева («Мать»). К поэтам, причастным к модерну начала ХХ века, относился по-разному. Блока, признавался, может читать «только из-под палки». К бывшему акмеисту Мандельштаму испытывал приязнь. Ценил Багрицкого. Когда речь заходила о Сельвинском, Луговском, Заболоцком - предпочитал отмалчиваться. Главным критерием в его оценке было установить: от жизни идет поэт или от книги. Поэтов «книжных» не любил. На вопрос, как он относится к Пушкину, Твардовский отвечал дипломатично: «Мне «Кому на Руси жить хорошо» по материалу ближе, чем «Онегин».

В Остафьеве Твардовский пересмотрел свой взгляд на Маяковского. Записывал в дневнике: «Как он хорош для советской улицы, с его живым, серьезным, мыслительным интересом ко всему, что делается и устраивается по-новому. Как он хорош для глаза на заграницу, на Париж, Америку и пр. И легко примириться с наивностью и прямолинейностью воззрений его на искусство, в том числе и на собственное свое».

В одну из прогулок, зорко замечая овес по грудь в поле, высокое небо, манящую прохладу от ельника и ощущая медовый запах цветущих лип, Твардовский задумал «поставить точку» в цикле стихотворений о Даниле. Мастер по плотницкому делу, дед Данила, рад услужить каждому. В лесу он подбирает дубовый молодняк для всяческих художественных поделок.

И как будто в сон склонило.

День к концу. Пора назад.

Вышел из лесу Данила -

Мухи белые летят.

С рукава снежинку сдунул.

Что-то ноша тяжела.

«Вот зима пришла, - подумал,

Постоял. - За мной пришла».

(«Дед Данила в лес идет»)

Стихотворение это, как и весь цикл («Про Данилу», «Как Данила помирал», «Еще про Данилу», «Дед Данила в бане»), раскрывается в характерной для Твардовского манере разговорной речи. Не обошлось и без грубоватой шутки: «Дед Данила дуба дал». Все в полном согласии с признанием, которое находим на страницах дневника остафьевской поры: «Рассказчики, песенники, балагуры - развили меня как поэта. Запасом, перенятым от них, я живу творчески до сих пор и в дальнейшем буду жить... И что-то главное добываю я сам, как таковой».

По-иному звучит написанное тогда же стихотворение «Осень». В нем автор демонстрирует любовь к каждой детали осеннего пейзажа, по-бунински точной:

День пригреет - возле дома

Пахнет позднею травой,

Яровой, сухой соломой

И картофельной ботвой.

...

Но уже темнеют реки,

Тянет кверху дым костра,

Отошли грибы, орехи.

Смотришь, утром со двора

Скот не вышел. В доме пусто.

Белый утренник зернист.

И свежо, морозно, вкусно

Заскрипел капустный лист.

Недаром хрестоматийную «Осень» десятилетия будут печатать в школьных учебниках. Лучшим из написанного им в Остафьеве Твардовский считал «Поездку в Загорье». Это большое повествовательное стихотворение уместно сравнить с «Возвращением на родину» Есенина. Тема как будто одна. Но у Есенина «возвращение» пронизано лиризмом (он дома, он в семье), не то у Твардовского. За декларативными вставками (земляки «вышли в люди») звучит трагедийная нота: деревня опустела, одни женщины, дети и старики, нет мужиков. Их разметало по свету после насильственной коллективизации и сселения хуторов. Твардовский дает запоминающийся образ: «...время, как ветер, шапки рвет с головы». А в застолье по случаю его приезда поет Петровна старинную грустную песню: «И она ее пела,// Край платка теребя,// Словно чье-то хотела// Горе взять на себя».

За два месяца проживания в Остафьеве Твардовский подготовил к печати книгу стихов в полторы тысячи строк. Погода после прошедших дождей и похолоданий вновь повернула к лету. В дневнике Твардовский признавался: «...уезжать грустно. Какой-то период жизни - как говорит Бунин - безвозвратно канул, прошел». Рискну предположить: Остафьево в хронике жизни Александра Трифоновича Твардовского не случайный эпизод. Начав собирать библиотеку, в числе первых книг он приобрел «Старую записную книжку» Петра Вяземского (М., 1929), который владел Остафьевым. Книга эта, по свидетельству родных поэта, читалась им внимательно и неоднократно. Твардовский умел ценить чужой ум. Высказывания князя о русской и европейской жизни, о политике, о достижениях изящной словесности и прочем привлекали трезвостью оценок и авторской парадоксальностью. Перечень лиц, составивших себе имя в русской литературе и переступавших порог усадьбы Остафьево, не мог не обратить на себя внимание Твардовского. Представилась возможность - он, продолжая традицию, побывал на гостеприимной остафьевской земле.

Между тем война подступила к западным границам СССР, где накапливали мощь германские дивизии...