Досье «УГ»

Последние события, связанные с авариями на дорогах, заставили обратить внимание на написание названий авто, их марок. Видел разные варианты: «Фольксваген»/ «фольксваген»/ фольксваген. Какой из них правильный? Спасибо.

Служба русского языка

Употребление кавычек и прописной буквы в названиях марок автомобилей будет зависеть от нескольких обстоятельств. Если номинация употреблена в специальном тексте и/ или в сочетании с цифрой или словом, указывающими на модель, модификацию, нужно писать с прописной и в кавычках: «Боинг-707», «Москвич-412», «Волга-3110» и пр. Если текст общего характера, допустим вариант со строчной буквы, но кавычки рекомендуется оставлять: У «боинга» оторвалось крыло, приехал на роскошной «тойоте» и т. п. В бытовом употреблении названия средств передвижения могут употребляться и без кавычек: например, продается старенький кадиллак, неправильно припаркованная вольво. При этом не следует забывать, что названия транспортных средств, совпадающие с собственными именами - личными или географическими, всегда пишутся с прописной буквы и заключаются в кавычки: «Волга», «Ока», «Таврия» (автомобили), «Руслан» (самолет) и др. Исключениями из этого правила являются слова «жигули» и «мерседес».

Алексей ШМЕЛЕВ, доктор филологических наук, заведующий Отделом культуры русской речи Института русского языка им. В.В.Виноградова РАН

Для русской языковой картины мира чрезвычайно характерна установка на «примирение с действительностью». Иногда эта установка даже характеризуется как «беспомощность и покорность судьбе, превосходящая все границы, - вызывающая изумление и презрение всего мира» (А.Солженицын, «Россия в обвале»). Но характерно и то, что ключевое слово, служащее для обозначения этой установки, примирение, так же как и глагол примириться, входит в словообразовательное гнездо с вершиною мир. С точки зрения установки на «примирение с действительностью» достижение внутреннего мира (умиротворенного состояния духа) возможно лишь при условии примирения с внешним, окружающим миром, т. е. отказа от вражды с другими людьми и принятия всего, что вокруг происходит. При этом носитель такой установки сам для себя находит аргументы, почему «примирение с действительностью» возможно, разумно и необходимо.

Остальные обязанности лечащего врача требовали только методичности: вовремя назначать анализы, проверять их и делать записи в тридесяти историях болезни. Никакой врач не любит исписывать разграфленные бланки, но Вера Корнильевна примирялась с ними за то, что эти три месяца у нее были свои больные - не бледное сплетение светов и теней на экране, а свои живые постоянные люди, которые верили ей, ждали ее голоса и взгляда (А.Солженицын. «Раковый корпус»).

Ср. также высказывания Солженицына о Пушкине (из эссе «Колеблет твой треножник»), показывающие, что «примирение с действительностью» в самом деле может рассматриваться в русской языковой картине мира как идеал:

Вера его высится в необходимом, и объясняющем, единстве с общим примиренным мирочувствием;

относился к смерти примиренно, спокойно, с возвышением мысли;

гармоничная цельность, в которой уравновешены все стороны бытия: через изведанные им, живо ощущаемые толщи мирового трагизма - всплытие в слой покоя, примиренности и света;

Горе и горечь осветляются высшим пониманием, печаль смягчена примирением.

Наличие в системе представлений и мире установки на «примирение с действительностью» привело к интересному переосмыслению слов смириться и смирение в русле «народной этимологии». Эти слова, соотносимые с одной из важнейших христианских добродетелей, предполагающей отсутствие гордости и умерение каких бы то ни было претензий, этимологически восходят к корню мер. Однако под влиянием созвучия со словами примириться и примирение и общей установки на «примирение с действительностью» они стали ассоциироваться с принятием окружающего мира таким, каков он есть, и эти новые обертоны в понимании смирения были усвоены даже русской церковной мыслью.

Характерно рассуждение митрополита Антония (Блума):

Мы привыкли думать о смирении как о состоянии человека, который перестал видеть в себе что бы то ни было, что могло бы вызвать в нем тщеславие, гордость, самодовольство. Но смирение - еще нечто большее: это примиренность до конца, это мир со всем. Это состояние отданности до конца, за пределом страха, за пределом самозащиты; это предельная уязвимость и беззащитность. И вместе с тем это такая открытость Богу, которая дает Ему возможность воздействовать на нас, что бы Он ни захотел с нами сделать, чем бы Он ни хотел, чтобы мы стали. Это готовность, именно по этой примиренности, принять любое унижение или любую славу с одинаковой открытостью, без содрогания и без наслаждения.

В результате такого переосмысления глагол смириться приобрел наряду с исходным употреблением иную модель управления (смириться с <чем-либо>), аналогичную модели управления глагола примириться:

И с умилением Олег почувствовал, что он вполне доволен своей долей, что он вполне смирен со ссылкой, и только здоровья одного он просит у неба, и не просит больших чудес (А.Солженицын. «Раковый корпус»).

Установка на такое смирение, предполагающее в числе прочего примирение со своим положением, может вести к бездеятельности и нежеланию что-либо предпринимать. Не случайно она вызывает отталкивание у людей активных и деятельных. Таков Вадим Зацырко из «Ракового корпуса»:

Вадим <…> раздражался от этих разжижающих басенок о смирении. Такая водянистая блеклая правденка противоречила всему молодому напору, всему сжигающему нетерпению, которое был Вадим, всей его потребности разжаться, как выстрел, разжаться и отдать.

Но не только Вадим, на формирование взглядов которого решающую роль оказало советское воспитание, но и герои, вызывающие явную симпатию автора, считают, что смирение противоречит делу. Так, мальчик Дёма не видит в смирении ничего «дельного»:

Дёма ходил, прихрамывая, и всюду искал именно тетю Стёфу, которая и посоветовать-то ему ничего дельно не могла, кроме как смириться.

Олег Костоглотов также очевидным образом противопоставляет смирение и дельность. Так, он размышляет по поводу разъяснений, которые ему дал Лев Леонидович, «хирург с волосатыми руками»:

Или просто, верный своему врачебному сословию, этот дельный человек тоже лишь склоняет больного к смирению?

Надобно заметить, что в «Раковом корпусе» смирение и вообще «примирение с действительностью» в целом оценивается невысоко, оно примыкает к конформизму и противопоставляется борьбе за правду. Так, перед Елизаветой Анатольевной, у которой растет сын, встает вопрос, скрывать правду, примирять его с жизнью или нагружать правдой. Характерно также, что отрицательный Русанов именно апелляцию к смирению демагогически использует как аргумент против хрущевской оттепели и начинающегося освобождения миллионов заключенных: Какое это безумие! - возвращать их! Зачем? Они там привыкли, они там смирились - зачем же пускать их сюда, баламутить людям жизнь?..

Итак, в отношении повседневного языка в целом справедливым представляется мнение знаменитой польско-австралийской лингвистки Анны Вежбицкой, полагающей, что в отличие от западного христианского идеала humility, вполне допускающего активную борьбу за лучшее устройство жизни, «русский идеал смирения» предполагает покорность обстоятельствам. Поэтому он может вызывать отторжение у людей с активной жизненной позицией; ср. характерный призыв Солженицына: «…не будем смиряться с упокойными песнями, что-де, значит, миновал период нашей «пассионарности» и от нас уже нечего ждать. Не будем и уповать, что прикатит какое-то Чудо и «само собой» нас спасет. Все мы - и есть Россия. Мы ее - такою сделали, нам ее - и вытягивать» («Россия в обвале»).

В то же время при употреблении слова смирение в религиозном контексте речь, как правило, идет именно об отсутствии гордости, а идея «примирения с действительностью» может уходить на задний план или вообще оказываться нерелевантной. Характерно, что некоторые носители русского языка считают спецификой именно русских представлений о смирении, непонятных западным людям, возможность совмещения смирения и активной творческой деятельности:

Тем более непонятны и загадочны для современного западного человека такие понятия, как «умиление» и «дерзновение». <…> Как объясняется дерзновение? Как смелость, основанная на смирении. Но для Запада смелость - антитеза смирению (Татьяна Горичева).

Связи с миром привели также к развитию представлений о смирении как об особом типе поведения - мирного, не буйного. Ср. такие выражения, как присмиреть, усмирить, смирительная рубашка, народное смиренный (в литературном языке смирный). Ср.:

Он охотно приказал бы им замолчать, и особенно этому надоедному буроволосому с бинтовым охватом по шее и защемленной головой - его просто Ефремом все звали, хотя был он не молод. // Но Ефрем никак не усмирялся, не ложился и из палаты никуда не уходил, а неспокойно похаживал средним проходом вдоль комнаты (А.Солженицын. «Раковый корпус»).

Но существенно, что все разнообразные представления о смирении (как о христианском отсутствии гордости, как о примирении с окружающей действительностью, как о смирном поведении) могут сливаться в единый нерасчлененный идеал. Так, Солженицын в числе черт «русского характера» выделил доверчивое смирение с судьбой и дал по этому поводу следующий комментарий:

любимые русские святые - смиренно-кроткие молитвенники (не спутаем смирение по убежденью - и безволие); русские всегда одобряли смирных, смиренных, юродивых («Россия в обвале»).