Первые сто строк

Но больше всего мне нравится, когда облачность лежит не ровным слоем, а похожа на белые горы. Когда-то мне пришла в голову мысль, что здорово было бы придумать такие лыжи, которые бы позволяли кататься по облакам. А потом я прочитал рассказ, кажется, Рея Брэдбери об инструкторе, который устраивал лыжные туры в поднебесье для туристов. Правда, рассказ заканчивается трагично: инструктор как-то не так настроил лыжи у одного своего клиента, и тот сорвался в пропасть, вернее, грохнулся на землю с десятикилометровой высоты. Что-то там было связано с любовью, предательством, уже не помню. Но вспомнил я об этом рассказе недавно, когда летел над Атлантическим океаном. Было ощущение, что мы не летим, а висим в пространстве. Вверху - небо цвета застиранных голубых джинсов, внизу - почти черная застывшая вода. В небе ни облачка, на океане ни суденышка, ни волны. Глазу не за что зацепиться, ни одного ориентира вокруг. Когда висишь вот так часами в небе, в голову начинают лезть разные мысли. Например, в самом ли деле нужен в трансатлантическом рейсе спасательный жилет?.. Мне он кажется абсолютно бесполезным. Представьте себе, летите вы из Европы в Америку через Гренландию. Даже если самолет и сядет на воду и по надувному трапу кто-то выберется из него, то температура воды там круглый год чуть выше нуля. Час в такой воде протянешь - не больше. До ближайшего берега несколько часов лету, и корабли нечасто в этих водах ходят. А на южных маршрутах не успеешь приводниться, как акулы нагрянут. Тут я вспомнил мужественную американку, которая недавно установила мировой рекорд, переплыв Атлантический океан. Плыла она все время в тридцатиметровой железной клетке, которую тащил катер. Чтобы отвлечься от этих веселых мыслей, я достал из сумки «Дикую розу» Айрис Мердок и начал читать. Страниц через пятьдесят глянул в иллюминатор - ничего не изменилось: то же неподвижное небо и та же застывшая вода. Мы словно застряли между двумя материками: время шло, а мы никуда не двигались. Мне повезло: я видел Айрис Мердок живой, и не только видел, но и разговаривал с ней в Оксфорде, до сих пор жалею, что у меня не было тогда под рукой диктофона. Обсуждали в университете ее новый роман. Помню, как она сказала, что не стоит пытаться разлюбить кого-то, что не надо заставлять себя не думать о любимом человеке, не вспоминать о нем, не наделять его отрицательными чертами, которыми он не обладал, не придумывать поступки, которые он не совершал, потому что будет, как в романе Джейн Остин, когда Эмма Вудхауз говорит себе: я никогда больше не буду думать о мистере Найтли, но заказывает на обед его любимое седло барашка; гадает на маргаритках «любит - не любит» и, разозлившись, решает извести эти невзрачные цветочки, потому что они все время врут; придя в домовую церковь помолиться, просит Бога сделать так, чтобы мистер Найтли никогда ни на ком не женился. Мердок считала, что надо просто отдаться течению времени. Любовь приходит неожиданно и так же неожиданно уходит. Однажды утром, проснувшись, человек понимает, что свободен. В тот момент, когда я перевернул страницу, чтобы читать дальше, почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Лоб мгновенно стал мокрым. Меня завертело, как в водовороте, поняв, что теряю сознание, я протянул руку к кнопке вызова стюардессы, и пока моя рука, ставшая вдруг непослушной и тяжелой, тянулась вверх, я увидел себя маленьким мальчиком, весело прыгающим по брусчатке и кричащим каждому встречному, что теперь у нас в семье «два хлопця и Грыць»; увидел себя стоящим на балконе поздно ночью и поющим еле слышно украинские песни своему перепутавшему день и ночь шестимесячному сыну; увидел, как разговариваю со своим двадцативосьмилетним братом в онкологической клинике, уверяя его, что скоро он поправится и мы поедем на рыбалку или за грибами, зная, что жить ему осталось всего два месяца; увидел, как бредем мы с женой по пустынному пляжу в Брайтоне, ожидая, что вот-вот наступит полное лунное затмение; увидел, «как горько на старой дороге рыдают скрипучие дроги»; увидел, как Петр и Святослав, взявшись за руки, бегут мне навстречу по лугу, заросшему ирисами и лютиками, а я стою и не могу сдвинуться с места; увидел, как в тот момент, когда они почти добежали до меня, я превратился в большого белого аиста с черной отметиной, кружащего над полесской хатой под соломенной крышей, увидел, что хата эта стоит посреди бескрайнего разлива, и нет вокруг ни клочка суши, ни дома, ни дерева; увидел, как все прибывающая вода поглотила хату, и только одно гнездо осталось качаться на неподвижной воде; увидел, как аист, уставший кружить, упал в воду, и глубина сразу потянула его на дно; и в это мгновение я потерял сознание.

...Стюардесса сказала коллеге: «Он оживает. Несите шоколад, кофе и кока-колу». Потом мне: «Простите, что пришлось вас по щекам отхлестать. Вы почти пять минут в отключке были. Видно, давление мгновенно упало. Теперь, пожалуйста, съешьте и выпейте все это, только медленно, не спеша. И больше нас не пугайте. Вам еще жить и жить. А вот и цвет лица возвращается». Я ел швейцарский шоколад, запивал крепким кофе, смотрел в иллюминатор, мы стали двигаться, на небе появились перистые облака - огромные полосатые галстуки, а некоторые напоминали рыбок-бананок... Океан вдруг заволновался: сразу появились пенистые гребешки, еле различимые сверху. Пытаясь увидеть то место, где небо сходится с океаном, «где масличная равнина распахивает веер, запахивает веер», я понял, что смерти не боюсь, но боюсь потерять это светлое чудо - жизнь. И вряд ли буду когда-нибудь готов потерять его.

  • Петр ПОЛОЖЕВЕЦ