И как-то сидели дома мы с сестрой и мамой, и входит тетя Тоня и приносит нам мисочку винегрета. Вкус его я не могу забыть до сих пор... А было так. Мы с сестрой все время сидели на каменных приступочках во дворе: ходить не могли, слабые были. А пайка хлеба у неработающих была 125 грамм, и иногда давали крохотный довесочек. Я не помню ни одного случая, чтобы проходящий мимо человек не отдал этот довесочек нам, детям. Это были совершенно незнакомые, голодные люди, но свой крохотный кусочек хлеба каждый из них отдавал нам...»

Их глаза остаются сухими, но сердца омыты реками слез. Скорби и радости. Поэтому я не стану их ни о чем расспрашивать, а просто вольюсь в этот поток потревоженной памяти. И пройду по молчаливому Невскому, замру у площади Победы и отстою поминальную службу на Пискаревском кладбище. А потом поймаю чей-то устремленный в небо взгляд и вдруг увижу, что в нем чертит круги суматошная чайка, весело резвится воробей, кутается в морозную дымку солнце. И услышу, какая вокруг стоит звенящая, бесконечная тишина. Мирная. И поклонюсь до земли тем, кто выстрадал мое право на эту тишину.

Санкт-Петербург