По мнению литературного критика Алексея Варламова, пожалуй, именно с легкой руки автора «Мещерской стороны» и «Золотой розы» долгое время в нашем сознании существовала некая легенда о Пришвине как о тайновидце, волхве и знатоке природы. Однако в знаменитых и прекрасных словах Паустовского и в таком понимании Пришвина - не вся правда, а лишь часть ее. Это, подчеркивает Варламов, не следует понимать как упрек Константину Георгиевичу. Просто многого сказать в середине 1950-х было невозможно. Тут скорее попытка замаскировать истинную суть вещей и сокрыть лик незаурядного человека, не вписывающегося в свое время. Не случайно сам Пришвин признавался, что пейзажей не любит и писать их стыдится. И вообще пишет о другом. А место свое в литературе определил так: «Розанов (он был его учителем географии в Елецкой гимназии. - Н.Г.) - послесловие русской литературы, я - бесплатное приложение. И все...»

...Одна из граней потаенного Пришвина - увлечение фотографией. В его фотоархиве - более двух тысяч негативов.

Свою первую книгу «В краю непуганых птиц» Пришвин решил иллюстрировать собственными фотографиями. Было это в 1905-м. Тогда он впервые в жизни и взял в руки фотоаппарат. А немецкая «Лейка», большая редкость по тем временам, появилась у писателя лишь 20 лет спустя. С тех пор из каждой поездки (а он много ездил по стране) Пришвин привозит десятки снимков. Причем в объектив фотокамеры попадает отнюдь не только природа России. В дневниках писатель называет себя «свидетелем эпохи» и подчеркивает, что просто не может не снимать.

Вот серия снимков «Когда били колокола». Она имеет двойной смысл: били - звенели и били - разбивали. Человек глубоко верующий, Пришвин никому их не показывал.

Сегодня на эти снимки, которые Михаил Михайлович сделал в

1930-м, нельзя смотреть без боли: «христолюбивые» мужички сбрасывают колокола с соборов Троице-Сергиевой лавры (Рудметаллторгу были сданы 19 колоколов общим весом 8165 пудов). В 1933-м на секретном заседании ВЦИК был даже установлен план по заготовке колокольной бронзы. И вскоре большинство колоколов в России было уничтожено. «Обыкновенные кадры» Пришвина символизируют разрушение личности, а не пафос созидания.

Писатель долго не мог опомниться после увиденной им в Сергиевом Посаде картины варварства. В своем дневнике он сделал такую запись: «...сбрасывались величественнейшие в мире колокола годуновской эпохи - это было похоже на зрелище публичной казни».

От его взора не ускользало ничего, что происходило: ни Уралмаш, куда он отправился с бригадой писателей, ни строительство Беломорканала, где он даже фотографировал зэков.

В доме Пришвина в Сергиевом Посаде (в то время Загорске) бывали совершенно поразительные люди. Вот на фотографиях Михаила Михайловича семья Трубецких. Их всех расстреляли. До ареста они тесно общались с писателем. А чтобы не умереть с голоду, вынуждены были охотиться (этим, кстати, как известно, очень любил заниматься и Пришвин).

К чести Михаила Михайловича подпись его не стоит ни под одним «обличительным» письмом. Ссылаясь на то, что стар, болен, он не бывал на показательных судах над писателями.

Зато в судьбе Иванова-Разумника Пришвин принял самое деятельное участие. И это - тоже нравственный подвиг писателя. Когда видный теоретик эсеровского движения, создатель литературной группировки «Скифы» (в нее входили Есенин, Андрей Белый, Блок, Петров-Водкин) был в третий раз освобожден из лагеря, Михаил Михайлович добился, чтобы тот жил у него... легально! Бонч-Бруевич - соратник Ленина и, кстати сказать, основатель Литературного музея - командировал Иванова-Разумника к Пришвину для разбора его архива.

За этой работой Михаил Михайлович и сделал блистательный фотопортрет Иванова-Разумника. Это редчайший снимок, его недавно отпечатали с негатива.

Иванов-Разумник потом был откомандирован в город Пушкин (Царское село). И там попал в фашистскую оккупацию. Зная, что если снова окажется в руках нашего «доблестного» НКВД, ему уже несдобровать, он вместе с немцами уходит на Запад (мать его, между прочим, была немка). Иванов-Разумник не собирался сотрудничать с фашистами. Он не разделял их взглядов: был убежденный эсер. В 1946 году он умер в Германии...

Пришвин отлично понимал, что обнародовать большинство из своих снимков - значило если не подписать себе смертный приговор, то лишить себя свободы на многие годы.

Практически все негативы он хранил отдельно, в конвертиках, склеенных собственноручно из папиросной бумаги, и в коробках из-под конфет и сигарет.

Научные сотрудники дома-музея Пришвина в подмосковном Дунино обнаружили негативы в чайной коробке, которую, как и дневники, тщательно прятала после смерти писателя его вдова Валерия Дмитриевна.

Ее замечательный фотопортрет Пришвин назвал «Царица». Писателю было уже 63 года, когда распался его первый брак. В конце 1930-х Михаил Михайлович встретил Валерию Дмитриевну, которая отсидела в лагере 2 года. У нее, дочери царского офицера, было «сомнительное» происхождение. Человек необыкновенного ума и красоты, она стала, по словам писателя, радостью его жизни.

...Музей писателя находится в 50 километрах от Москвы на живописном берегу Москвы-реки в деревне Дунино под Звенигородом. Этот историко-культурный памятник - образец усадьбы, сложившейся в начале ХХ века. Он был создан после кончины писателя в 1954 году стараниями его жены Валерии Дмитриевны, сохранившей в неприкосновенности всю обстановку дома. В.Д. Пришвина стала публикатором новых материалов из огромного архива писателя, автором книг о его жизни и творчестве. При ней музей Пришвина стал научным центром пришвиноведения. В 1979 году дом по завещанию Валерии Дмитриевны был передан в дар государству.

Кабинет - центральное место мемориальной экспозиции. Окна кабинета выходят на лесную часть усадьбы с поляной и еловой аллеей. Вдали открываются виды на заречные поля с далеким лесом на горизонте.

Экспонаты кабинета позволяют говорить о работе Пришвина над произведениями последних лет - романом «Осударева дорога», повестью «Корабельная чаща», дневниковой книгой «Глаза земли», библиотека - о Пришвине-читателе, о его связях с писателями-современниками; в ней хранятся первые издания его произведений на русском и иностранных языках. Фотографические и охотничьи принадлежности свидетельствуют об увлечениях Пришвина, имеющих непосредственное отношение к его творчеству.

В столовой в ранний «предрассветный час» (с 4 до 7-8 часов утра) Пришвин начинал свой день работой над дневником. Первые записи относятся к 1905 году, а последние сделаны незадолго до кончины Михаила Михайловича. Удивительно, как он смог, несмотря на кошмар, который творился, на невиданные перемены, сохранить свой мир, свое «я», не солгать ни разу. Это - редчайшее дарование.

Например, одна из записей 1918 года: «Не могу с большевиками. Слишком много крови. Грабежи. Убийства...». А в 1921 пишет: «Идет гражданская война. Ну да, ну да! Может быть, белые и правы, но почему они уже три года не побеждают?!» То есть у Пришвина было чувство: и красные, и белые - не правы, все гораздо сложнее...

Уютная, хотя и очень скромная обстановка дома, после знакомства с содержанием дневников писателя, которые в этом доме хранились, наполняется новым смыслом, свидетельствуя о внутренней свободе жившего здесь человека - о победе писателя над временем. Кажется, что именно об этом в последние дунинские годы он записывает: «Боже мой! Как нелегко жилось, как удалось уцелеть! И я хочу все-таки в биографии представить жизнь эту как счастливую».

А последняя дневниковая запись писателя появилась 15 января 1954 года - за несколько часов до кончины Михаила Михайловича: «...мир существует таким, каким видели его детьми и влюбленными. Все остальное делают болезни и бедность».

- После кончины мужа, - рассказывает научный сотрудник дома-музея Яна Гришина, - Валерия Дмитриевна занималась единственным делом: перепечатывала на машинке дневники Пришвина. Боясь обыска, она заказала 2 оцинкованных ящика, в которые и был запаян архив. Ящики она закопала. Кстати, только что вышла книга, подготовленная нами: «Мы с тобой. Дневник любви». Это избранные страницы из специального дневника Пришвина, посвященного Валерии Дмитриевне. Совершенно потрясающий человеческий документ, не уступающий захватывающему роману!

Дунинская усадьба с ее аллеями и лугом, вековыми липами и елями, яблоневым садом была неиссякаемым источником вдохновения писателя. Именно здесь можно почувствовать истоки творческой личности Пришвина, уходящие в детство, на его родину, в материнское имение Хрущево под Ельцом.

Любимый образ Пришвина и в литературном творчестве, и в фотоискусстве - паутинка. Это - образ мира: с одной стороны - сложный, с другой - хрупкий.

Невольно вспоминается и другая паутина - компьютерная, ведущая мир к глобализации, потере индивидуального. Впрочем, этот образ к Михаилу Михайловичу никакого отношения не имеет. Это проблема нашей эпохи.

Дунино-Москва