Как получилось, что городской мальчишка, студент, музыкант и очкарик, вдруг стал писателем, с которого началась знаменитая «деревенская проза»? За три десятка лет работы в литературе он опубликовал всего лишь несколько книг. Но его «На полустанке», «Трали-вали», «Двое в декабре», «Свечечка», «Во сне ты горько плакал» и многие другие рассказы стали классикой жанра. Сейчас в писательских кругах большим уважением пользуется литературная премия имени Юрия Казакова за лучший рассказ года. Среди ее лауреатов: Виктор Астафьев («Пролетный гусь»), Ирина Полянская («Утюжок и мороженное»), Борис Екимов («Не надо плакать»)...

При всем драматизме собственной судьбы Юрий Павлович считал, что писателю совсем не обязательно проживать насыщенную событиями жизнь, главное - «внутренняя биография». Каким он был? Об этом мы беседуем с его вдовой Тамарой Михайловной Казаковой.

- В своей первой профессии Юрий Казаков был неплохим контрабасистом. Почему же он оставил музыку?

- Музыка не стала его профессией, но ведь он не перестал быть музыкантом. Он сумел слить воедино два дара - музыкальный дар и дар слова. Профессор Владимир Владимирович Хоменко, преподаватель Юрия Павловича в Гнесинском училище, поклонник его писательского таланта, как-то сказал: «Когда я читаю Казакова, я слышу музыку». Музыка в рассказах Казакова и музыка его рассказов - очень глубокая тема. Он постоянно слушал музыку. Иногда ему снилась незнакомая симфоническая музыка, и он жалел, что не смог записать ее. В дневнике студенческих лет он писал о любимом Рахманинове: «В его фортепианных произведениях нет аккордов, пассажей, отдельных нот, которые было бы неудобно, неловко сыграть, аппликатура его вещей проста, изящна, легка», и тут же о литературе: «В настоящей поэзии не должно быть неудобных, корявых слов, выпадающих из общей тональности». У него был абсолютный слух в том, что называют музыкой слова.

Музыка вдохновляла Юрия Павловича. Помню, как мы специально ездили в Музей Бахрушина в надежде найти среди редких записей романс Шумана на стихи Гейне «Во сне я горько плакал», причем в исполнении Шаляпина. Название рассказа Юрия Павловича - парафраз этой строки, и навеян рассказ не столько стихами Гейне из книги «Лирическое интермеццо», сколько любимым романсом.

Выбор не в пользу музыки объяснялся в какой-то мере жизненными обстоятельствами. После окончания Гнесинского училища Юрий Павлович не мог найти себе постоянную работу. Он играл в оркестре Вахтанговского театра и даже в оркестре Большого театра, но эпизодически, а когда дело доходило до оформления, его не брали из-за анкеты. Дело в том, что отец Юрия Павловича был репрессирован в 1933 году (реабилитировали его в 1956-м). Положение было отчаянное, и все надежды он возлагал тогда на писательскую работу.

- А с писательством разве было легче?

- Сейчас трудно поверить, что Юрий Павлович с трудом защитил диплом в Литературном институте. В 1958 году он представил к защите восемь рассказов, среди них: «На полустанке», «Арктур - гончий пес», «Никишкины тайны». Рецензенты, известные тогда критики, отметив мастерство и талант, в один голос сказали, что автор «еще не нашел себя в идейном отношении», что он, молодой еще человек, «боится большой героической темы», «уходит с большой дороги на проселок», что рассказы его «вне времени и пространства», упрекали в «достоевщине», а тему рассказа «Арктур - гончий пес» рекомендовали «решить на человеческих характерах». Спас дело Всеволод Иванов, которого Юрий Павлович всегда вспоминал с благодарностью. Он председательствовал на защите и предложил все же зачесть диплом, чтобы не закрыть талантливому человеку дорогу в литературу.

Критики и потом были верны себе, а рассказы Юрия Павловича получили тогда широкое признание, и не только у нас: уже в 1960 году вышел сборник его рассказов в Италии.

- Теме Русского Севера Юрий Павлович посвятил многие свои рассказы. Его «Северный дневник» 10 лет пополнялся новыми главами о Карелии, Мурманске, Архангельске, Соловках, Кольском полуострове... Почему писателя так туда тянуло?

- Эта любовь к Северу была у него ностальгической. С конца сороковых годов он ездил на Север к ссыльному отцу. Павел Гаврилович после срока лагерей жил в Лузе на севере Кировской области и работал на лесоперерабатывающем комбинате. Там Юрий Павлович полюбил бедную северную природу, поразившую его своей «жизненной цепкостью», там пристрастился к охоте - так они добывали себе пропитание. Светлым воспоминаниям об этих днях и охотах с отцом посвящен рассказ «Дым» («На охоте»). Позже, с 1956 года, он ездил на Беломорье во время студенческих каникул в Литинституте и окончательно «заболел Севером». Он написал в 1960 году очерк «Северный дневник», который сначала назывался «Тихие герои». В 1966 году он специально поехал на Соловки, в паломничество к поруганной северной святыне, и написал одну из самых сильных своих вещей - статью «Соловецкие мечтания», смелый по тем временам призыв к спасению Соловецкого монастыря. Ответом на статью, опубликованную в «Литературной газете», были сотни писем от людей, которые хотели поработать на этой ниве. Тогда же был создан студенческий стройотряд физфака МГУ на Соловках, единственный, который, кажется, существует до сих пор, о нем писали несколько лет назад: он получил награду Патриарха.

- В своих рассказах из жизни среднерусской деревни писатель, предвосхитив Белова и Шукшина, впервые поднял непростую тему ухода крестьянина в город. Почему его, коренного москвича, эта проблема интересовала?

- В 1967 году, будучи в Париже, Юрий Павлович познакомился и беседовал с писателем Борисом Зайцевым. И тот спросил его, знает ли он деревню и каких мест. Юрий Павлович ответил, что знает: ездил в деревни смоленские, архангельские, ярославские. «Вы были, а Бунин вырос в деревне...» - сказал на это Борис Константинович (разговор шел тогда о бунинской «Деревне»).

И все же Юрий Павлович хорошо знал и, главное, любил деревню. Он родился и жил в Москве, на Арбате, но родиной своей считал и Смоленщину, откуда происходили его родители. Мать его, Устинья Андреевна, на всю жизнь сохранила в речи смоленские особенности, и даже по выговору в ней сразу можно было узнать смольнянку. В дневнике 1960 года остались пронзительные строки о любви к земле предков: «В младенчестве слушал я рассказы матери о своей родине, о Смоленщине, и чем взрослее становился, тем ярче, законченнее представлял все обычаи, язык своих дедов... А в первый раз попал я на землю отцов своих в 1947 году, мальчишкой совсем, и все еще было разбито и сожжено, Ржев и Вязьма зарастали травой, и люди жили в землянках. Приехал я в ту степную равнинную полосу, которая лежит на востоке Смоленщины, в Сычевском районе, и как только пошел первый раз полем в деревню матери своей, увидел холмики братских могил, забрел на кладбище с разобранной, разбитой стеной, вдохнул полевой ромашковый, сенной, клеверный дух - меня затрясло, комок стал у меня в горле, и теперь те поля и перелески, те облака и небо, те широкие пыльные дороги - моя родина...»

- Казакова выпускали в загранпоездки. Как он относился к сытой западной жизни?

- Как раз не очень-то его и выпускали. Собственно, из стран Запада он был только во Франции - в марте 1967 года по приглашению синдиката французских писателей. А ему очень хотелось побывать в разных странах, он мечтал о кругосветном путешествии, узнавал даже, нельзя ли наняться на какое-нибудь океанологическое судно. Очень хотел попасть на Святую землю - он всегда говорил об этом, когда брал в руки маленький кипарисовый складень, привезенный оттуда кем-то из благочестивых предков.

Наверное, «сытая жизнь Запада» интересовала Юрия Павловича меньше всего. Гораздо важнее было увидеть природу, понять людей, он всегда жадно искал и находил что-то самобытное и неповторимое. А во Франции вышло так, что он главным образом встречался со старой русской эмиграцией, хотел как можно больше узнать от них о прежней России.

- Он многое не успел дописать?

- Осталась неоконченной повесть, у которой три черновых названия: «Две ночи», «Разлучение душ», «Возраст Иисуса Христа». Во время войны Юрий Павлович пережил страшную ночь: подростком он тушил зажигалки на крыше своего дома на Арбате и видел, как попала бомба в Вахтанговский театр. Он не мог забыть об этом, воспоминание это мучило его, как рана, и повесть была задумана как антивоенная. В бунинском томе «Литературного наследства» в 1973 году Юрий Павлович писал о задуманной книге о Бунине. Бунина он знал и любил, наверное, как никто другой, особенно после встреч и бесед с русскими писателями-эмигрантами в Париже в 1967 году. К сожалению, не была написана книга о любимой собаке - спаниеле Чифе, который прожил у нас двенадцать лет. Юрий Павлович сам нарек его этим «морским» именем - у моряков оно означает «старпом», в полтора года спас его от чумки - дневал и несколько раз ночевал в ветеринарной лечебнице, брал его с собой на тягу, ходил с ним на собачьи выставки. А я по его заданию несколько лет вела подробный «дневник Чифа». Остался небольшой отрывок - скорбный рассказ о гибели Чифа.

Ему хотелось попробовать писать роман - он почувствовал вкус к этому жанру. Он тогда постоянно размышлял о сопоставлении романа и рассказа, говорил, что задуманный надолго роман - благоприятная почва, на которой вырастают рассказы. Но так и остался рыцарем рассказа, где, как он говорил, «миг приравнен к вечности».

- Литературное наследие Казакова не так уж велико. Писателя не мучило это обстоятельство?

- Я хорошо помню слова Федора Абрамова над гробом Юрия Павловича во время гражданской панихиды в Доме литераторов 2 декабря 1982 года: «Говорят, Казаков написал мало. А разве надо писать много? Грибоедов написал «Горе от ума...»

Юрий Павлович не любил ноябрь, как будто предчувствовал, что ему предстояло умереть в этом месяце. Он и писал об том за девять лет до смерти в рассказе «Свечечка»: «Ах, как не люблю я этой темноты, этих ранних сумерек, поздних рассветов и серых дней! Вся увядоша яко трава, вся потребишася... А теперь вот и земля черна, и все умерло, и свет ушел, и как же хочется взмолиться: не уходи от меня, ибо горе близко и помочь мне некому!.. И откуда знать, почему нам так тоскливо в ноябре?» Он всегда ждал, когда же ляжет снег. Умер он ранним утром, не было шести, когда позвонили из госпиталя. Я подошла к окну: был тихий снегопад.

Слава Богу, рассказы Юрия Павловича входят теперь в школьные учебники и хрестоматии. С его несравненным мастерством он мог бы, конечно, написать гораздо больше. Но ведь он не был беллетристом. Он чувствовал ответственность за каждое свое слово.