Я пишу очень старомодно: стоя, от руки

Рассказчиком в «Жестяном барабане» выступает карлик Оскар Мацерат - пациент специального лечебного заведения. Но Оскар не так-то прост, он сам в три года решил перестать расти, чтобы никогда не вступать во взрослую жизнь, не стать лавочником, а тем более солдатом. Он урод и вундеркинд. По наблюдениям Оскара, мир - вместилище порока, грязи и преступления. В романе немало пикантных ситуаций. Чего стоят одни только уверения Оскара Мацерата, что у него два отца, поскольку у матери, кроме супруга, был официальный сожитель, и они втроем частенько резались в карты. Семейка Оскара Мацерата далека от нравственных стандартов. У Гюнтера Грасса свой подход к семейному идеалу. В мире без морали, каковой была Германия во времена господства нацистов, считает он, семья не может быть оазисом морали, ведь большое и малое неразрывно связаны. И штурмовик, возвращающийся домой с руками по локоть в крови, не станет, переступив порог, идеальным мужем и заботливым папашей. Оскар глумится над своими «отцами», он же не знает, какой из них настоящий, а потому одного подставил под пули гестаповцев, а другого заставил подавиться нацистским значком. Спекулируя на горе семейств, переживших войну и потери близких, публицисты и политики старались оправдать жертвы героическими подвигами во имя идеалов великой Германии. Грасс сумел показать изнанку этих идеалов, поставив знак равенства между подвигом во славу Гитлера и преступлением. Эта морально-психологическая коллизия получила развитие во второй части «данцигской трилогии» - повести «Кошки-мышки». Выступление в школе бывшего посредственного ученика, а теперь героя, награжденного нацистским железным крестом, производит сумятицу в умах учеников. Самый робкий подросток Иоахим Мальке задумал во что бы то ни стало заслужить такую же награду. Крест будет защитой, поможет ему преодолеть неуверенность в себе, насмешки однокашников. Охота за крестом в конечном счете приводит его к гибели. Мальке ворует чужой железный крест, а затем ценой смертельного риска получает в награду свой собственный, чтоб только избавиться от изъяна.

К проблеме подлинного и мнимого героизма Гюнтер Грасс обратился и в заключительной части «данцигской трилогии» - романе «Собачьи годы». Им завершилась эпопея об еще одном потерянном поколении Германии, об изуродованных судьбах тех, кого искалечил фашизм. Но фашизм для Грасса не отвлеченное абстрактное идеологическое понятие, а некая зараза, оказавшаяся гибельной для целого поколения. После этого романа он долго не возвращался к событиям войны, предпочитая сюжеты злободневные или, напротив, исторически отдаленные.

- То, что произошло в XX веке, - считает писатель, - было волеизъявлением и поступком народа под воздействием и влиянием идеологии, которой больше нет. Новые поколения, которые пришли, скажем, мои внуки, уже не думают о себе, как о поколении убежденных. Другое дело, что Мировая война прошлого века оставила следы, которые мы чувствуем на коже до сих пор, и последствия этой войны сказались не только в семьях и судьбах, но и на историях государств. Например, гонения на евреев послужили отправной точкой для образования Государства Израиль, которого в противном случае могло и не быть. Война ушла, но в памяти осталось то, что было связано с ключевыми моментами ее истории.

- Пресса писала, что вы противник нацизма, но, понимая, что резкие заявления писателя делают его популярным, как-то заявили, что служили в СС. Это миф?

- Я не могу влиять на то, что пишет пресса. Когда Гитлер пришел к власти, мне было шесть лет. Мое детство и ранняя юность прошли в нацистской идеологии. Я состоял в «Гитлерюгенде». Когда в 15 лет для меня закончилась школа, я попал в гражданские части противовоздушной обороны, а потом меня призвали в СС. Пресса писала, что я пошел туда служить добровольно, но это не так. Я прослужил там четверть года, после чего части были расформированы. Если вы хотите знать правду, почитайте роман «Луковица памяти», он автобиографичен.

- Российский читатель мало знаком с современными немецкими авторами. Как это исправить?

- Наверное, многое зависит теперь от самих же молодых авторов. Их инициатива, интерес должны определить, будет ли популярной та или иная литература той или иной страны. Я считаю, что встречаться нужно в любом формате, будь то литературные семинары, книжные салоны и т.д. Вообще расширение рамок общения от издания сборников до совместных литературных семинаров опять же зависит от молодежи. Есть интерес к молодой немецкой прозе, люди будут ее читать.

- Почему, на ваш взгляд, именно в писательской среде люди более всего склонны к разрушению, к суициду, к алкоголизму? Должен ли писатель был интеллигентным человеком и что такое в западной ментальности «интеллигент»?

- Тема «алкоголь и литература» на слуху, потому что сами писатели об этом пишут. Полистайте Хемингуэя, на каждой пятой странице обязательно будет сцена с питием. Что касается меня, то я работаю по 8-10 часов в день, и когда работаю, то не пью алкогольных напитков, а пью чай. После работы могу с удовольствием выпить бокал, в хорошей компании могу выпить чуть больше и получить удовольствие от того, что пьян.

Что касается темы интеллигентности, то, когда закончилась война, мне было 17 лет. Я вырос в условиях, когда сменились идеологии. До идеологии национал-социализма была Веймарская республика, как проба и попытка демократии. Но республику назначили, а сторонников у нее оказалось не так много, и в этом причины поражения и ухода с исторической сцены Веймарской республики. Социал-демократы тогда были слабы и не готовы к ее восприятию. Томас Манн довольно поздно выступил в защиту Веймарской республики, и из-за устраненности интеллигенции она потерпела крах. А устраненность - это и есть вопрос гражданской позиции, ответственности. Ведь в любых ментальностях интеллигент - это человек совести и ярко выраженной гражданской позиции. Я писатель и гражданин, и мне не все равно, что будет со страной.

- В каком из ваших героев больше всего от вас?

- Пожалуй, частица от меня есть в каждом из моих героев, не только в главных, но и в самых проходных. Я дроблюсь и таким образом представлен везде и во всем. Другое дело, что герои живут своей жизнью, у них есть своя воля, и им ничего невозможно навязать. В «Жестяном барабане» главный герой Оскар, и когда я писал роман, то хотел дать ему сестру. Она уже была готова в образном виде у меня в голове, но Оскар противился этому. Он был абсолютно самодостаточным, и около него не было места ни для какой сестры. В результате герой оказался прав, а образ этой девушки зажил в другом романе. То, что герои живут своей жизнью, важно. Потому что это же происходит с книгой. Когда она издана, она выскальзывает из рук автора и дальше плывет сама, и ты не волен что-то изменить в отношениях между твоей книгой и читателем. А то, что происходит между читателем и книгой, - это вообще особенное дело, потому что жизнь книги зависит от читателя. Что читатель вычитывает в ней, зависит от него и от книги. У каждого читателя с книгой будет только своя судьба, и ничего здесь невозможно предугадать и предусмотреть.

- Как найти баланс между гротеском и реализмом? У вас в разных книгах этот баланс разный.

- Может, баланс искать и не нужно? Для меня всегда было важно найти и включить сказку, легенду, от нее выйти в реальность, выйти из нее к мечте. У критиков есть термин «магический реализм», который более применим к латиноамериканским писателям. Я не знаю, насколько европейские, немецкие авторы подпадают под этот термин, но в любом случае страшно важны метаморфозы в литературе. Для меня это, если хотите, средство. Я начинаю с какой-то реалии, с нее начинается сюжет, потом он уплывает в какую-то иную реальность, в мир фантазии и т.д. Это процесс трудоемкий, и у меня порой нет ни одного романа, у которого не было бы пяти-семи разных версий. И это притом, что пишу я очень старомодно: стоя, от руки, потому что люблю исчерканную бумагу. Компьютер мне не хочется заводить, потому что он выдает чистовик, а я люблю черновики, варианты. По образованию я скульптор, график, и для меня большое значение имеют рисунки, причем не столько как иллюстрации к тексту, сколько как вариант воплощения идеи, в том числе и фантазии. Я сначала рисую, потом продолжаю мысль словами, затем опять рисую. Я думаю графическими образами и образами вербальными, и так и живет это сочетание фантазии и реальности.

- Я слышала, что вы любите читать свои произведения вслух.

- Когда пишу, я все проговариваю вслух, и мне кажется, что так сохраняется исконная природа написанного текста. Думаю, и в школе нужно больше читать вслух, потому что просто прочитанное про себя живет не так, как прочитанное вслух. При чтении вслух словно появляются какие-то дополнительные измерения. Вообще все, что люди записали, они друг другу сначала рассказали, и пока они рассказывали, появлялись версии, и каждый слушатель додумывал что-то свое, пока не пришел некто Гомер и все записал так, как записал. Корни литературы, на мой взгляд, устные, поэтому я всегда в процессе работы прикидываю фразы на звучание. Вы правы, я люблю читать свои вещи, выступать с чтением их вслух. Мне кажется, в прочитанном тексте есть свой ритм, свое дыхание, которые не всегда можно почувствовать, если читать молча.