Первые сто строк

Ей снилось, что сидит она на крыльце, перебирает грибы, ребята две корзины принесли из лесу, в одной лишь тугие боровички, в другой все вперемешку - польские, подберезовики, она долго рассматривала большой крепкий гриб - ни одной червоточинки, пахнет свежей травой и дубовой корой, потом отбросила в сторону, от греха подальше, чтобы не отравиться, и в этот момент из-за угла дома вышла Мария в черном платье до пят, в черном платке, присела рядом, не говоря ни слова, взяла выброшенный гриб, отломила кусочек шляпки, излом стал синеть на глазах, она качнула головой и сказала: «Не бойся, этим не отравишься, синяк, правда, какой-то странный, словно подмененный, из чужой корзины, но ты правильно сделала, что выбросила, не зря же говорят, что береженого бог бережет, а вот моего сына не уберег», - и Мария заплакала. Ей хотелось сказать что-то ласковое, утешающее своей подруге, с которой она училась еще в школе, а потом и в техникуме, но что можно сказать, когда двадцатилетний сын Марии лежит на деревенском кладбище, и никто не виноват в том, что он полез под трактор, не выключив его, и трактор взял и поехал по кругу и ездил так полдня, пока на смену не приехали другие механизаторы и не увидели расплющенное, разутюженное взбесившейся машиной тело ее сына. Мария поднялась уходить, коснулась ее плеча и, смотря куда-то вдаль, сказала: «Надя, мы с тобой такие подруги, как сестры родные. Но будем еще роднее, скоро, и ходить будем часто в одно и то же место», - и, наклонившись, она ее поцеловала, как целуют младенцев на сон грядущий или покойников, прощаясь с ними навечно. И в том сне, отставив миску с почищенными грибами, она вошла в дом, взяла Библию и стала читать, чтобы отогнать от себя слова, которые, как репейник, прилипли к голове, она хотела их отодрать от себя, как коросту, с кровью, но сразу, чтобы не мучили, не чесались, потому что она сразу поняла, куда они будут ходить вместе с Марией, - на кладбище. То читая Священное Писание, то молясь, то переносясь на берег дальнего океана, где служил один ее сын, и в большой дымящий город, где работал второй ее сын, она незаметно уснула...

И в том новом сне, который ей снился, когда она уснула под звуки скрипки на цветущем лугу, она увидела своего сына, идущего по степной дороге, и удивилась, она ведь только что вышла из дому, а оказалась в степи, и сын сказал ей: «Мама, в моем новом доме так сыро, вода стоит по колено, и мне холодно». - «Тогда пойдем к нам, домой, у нас тепло, сухо, и что за дом у тебя такой странный?» Он посмотрел на нее удивленно, будто она должна была знать, где он теперь живет, и притворяется, но все же сказал: «Это мой дом навсегда», - и, не оглядываясь, ушел по пыльной пересохшей степной дороге. И в том сне она вдруг вспомнила, что знает, что это за новый дом такой - могила на кладбище рядом с сыном Марии. Он сгорел от рака через год от той страшной трагедии. И вспомнила, как через год после его похорон ей приснился тот же сон, что и сегодня, а через неделю хоронили бабу Веру, когда выкопали могилу, оказалось, что воды там по колено. Она заплакала и, плача, стала просыпаться, переходя из одного сна в другой, а когда открыла глаза, то увидела за окном просыпающееся утро, и не было никакого луга, он тоже ей снился. Все эти сны она видела давно, но впервые они сплелись в один, как смешивается холодная и теплая вода в кувшине, невидимо для глаза...

...Прости меня, мама, что мало звоню, редко пишу, еще реже приезжаю. Чем старше я становлюсь, тем острее понимаю, сколько я потерял, что прожил две трети своей жизни вдали от тебя. Теперь я знаю, во что бы то ни стало надо успеть о многом поговорить. Пока мы живы. Потому что никто не возвращается «из глухого того далека». Там «остаются на вечном ночлеге»...