Много страниц «Зритель» в соответствии с названием посвящал русскому театру (в то время в России господствовал иностранный). В нем можно было прочитать подробное описание состояния русской сцены, оперной и драматической, анализ репертуара, актерского исполнения, а также любопытнейшие заметки о поведении зрителей во время представления, о положении актеров в обществе, о театральном быте. По сути, Крылов явился родоначальником русской театральной критики.

Но и второй его журнал тоже просуществовал недолго. В одном из томов «Зрителя» появилась заметная статья Крылова под названием «Речь, говоренная повесою в собрании дураков», в которой были сплошь намеки и издевки над бездельниками, пребывающими во власти. И тотчас (шел пятый месяц издания журнала) по личному приказу Екатерины II в типографии Крылова был произведен обыск. Журнал, просуществовав каких-то полгода, был закрыт, а четверо друзей были отданы под гласный надзор полиции.

В компании остались лишь Крылов и Клушин, которые тем не менее взялись выпускать новый журнал - «Санкт-Петербургский Меркурий». Он получился слабее ранее выходивших журналов Крылова. Редакторы «Меркурия» строили наполеоновские планы, думали, что, придав ему менее острый и более художественный характер, добьются широкого распространения своего издания. Ради этого затеяли полемику с «Московским Журналом» Карамзина, обрушившись с язвительными нападками на самого Карамзина и его последователей.

Крылову было чуждо творчество Карамзина. Оно казалось ему искусственным и излишне подверженным западным влияниям. Преклонение перед Западом, французским языком, французскими модами было одной из любимых тем сатиры молодого Крылова. Возмущал его и излишне простой слог Карамзина с нарочитым стремлением к простонародности (к лаптям, зипунам и шапкам с заломом). Кроме того, карамзинисты отталкивали его своим пренебрежением к принятым в то время строгим правилам стихосложения.

Возможно, именно резкая полемика с карамзинистами (на фоне явно осторожного отношения к власти) оттолкнула читателей от «Санкт-Петербургского Меркурия». И на сей раз Иван Андреевич сам закрыл «Санкт-Петербургский Меркурий» - из-за нехватки подписчиков.

Произошло это именно так или совсем не так - новая загадка Крылова.

Потому что сохранилось свидетельство, будто не кто иной, как императрица Екатерина II, вызвала издателей и, ходили слухи, сделала им то ли серьезное внушение, то ли материнское увещание с предложением отправиться за границу «на учебу».

Перед царской милостью-угрозой Клушин капитулировал. Он получил от Екатерины II деньги на поездку, написал ей благодарственную оду и отбыл за рубеж.

Крылов, оставшийся один, без друзей, без издательства, без журнала, тоже покинул столицу. Бросил все и уехал из Петербурга на долгие годы. Предложение матушки-царицы оказалось из тех, от которых отказаться было невозможно. Иначе в лучшем случае его ждали бы нищета, отчаяние, в худшем - Шлиссельбургская крепость или ссылка по проторенному Радищевым пути.

Однако царских денег Крылов не взял. Коленопреклоненной одой не разразился и вообще после той памятной встречи с Екатериной II лет десять фактически не выступал в печати. Но русской земли не покинул.

Скиталец

И снова приходится говорить предположительно.

Из северной столицы Крылов подался, скорее всего, в Москву. Сначала остановился у актеров Сандуновых. Положение опального литератора открыло ему двери многих известных московских домов (Бенкендорфов, Татищевых и др.), где Иван Андреевич приобрел новые литературные знакомства. Без семьи, без серьезного занятия, способного дать заработок, по сути, бездомный скиталец, он перебирался из одного гостеприимного дома в другой, чувствуя себя униженным и опустошенным. Досадовал, что угораздило родиться с талантом никому не нужного сатирика.

Про него говорили, что «спокойствие, доходившее до неподвижности, составляло первую его потребность». Но не полное же безделье!

По Москве тогда прокатилось картежное поветрие. Всегда мечтавший о блистательном успехе, который наполнил бы его душу сильными ощущениями, Крылов вдруг стал завзятым картежником. Игра возбуждала. Играл много и азартно. Однажды его имя даже попало в полицейский реестр заядлых карточных игроков, из-за чего на какое-то время Крылов был вынужден покинуть теперь уже Москву.

По словам одного из биографов писателя, на несколько лет Крылов как бы исчезает. Очевидно, в это время он скитается-странствует по провинции: посещает Тамбов, Саратов, Нижний Новгород, Украину, живет в поместьях своих друзей-приятелей. Он не перестает сочинять, но его произведения лишь изредка появляются в печати. Причем никакого и намека на сатиру. То ли душа покоя просит, то ли еще не выветрился из памяти последний разговор с императрицей.

Даже смерть Екатерины II, случившаяся поздней осенью 1796 года, мало что изменила в его положении. На престол вступил Павел I, при котором не приходилось и думать о возвращении к активной литературной деятельности или к журналистике. Крылов не побоялся ненадолго съездить в Петербург, осмотрелся и порешил за лучшее там не задерживаться.

Подвернулся случай - князь Голицын предложил занять при нем должность личного секретаря и домашнего учителя его детей. Крылов, которому всего-то тридцать, согласился. По воспоминаниям современника, он оказался способным и полезным преподавателем языка и словесности.

И потянулись дни, один, похожий на другой: по утрам уроки молодым князьям, днем прогулки и чтение, по вечерам партия-другая в шахматы с Сергеем Федоровичем, который неизменно выходил победителем, да отдохновение за скрипкой, разве что иной раз некоторое развлечение - небольшой скрипичный концерт для обитателей дома и гостей Голицына. И уж совсем редко забава из забав - домашний театр.

Чтобы совсем не скиснуть от деревенской скуки и зная отношение опального генерала к царю, Иван Андреевич берется сочинить для домашнего спектакля у Голицыных пьесу. Здесь на любительской сцене впервые и была сыграна пародийная шуто-трагедия «Подщипа, или Трумф», где сам автор с успехом сыграл главную роль тупого и заносчивого вояки Трумфа, в котором легко угадывалась фигура Павла I, с его преклонением перед прусской армией и королем Фридрихом II. (Карикатурный образ был столь очевиден, а сатира зла и язвительна, что в России пьесу впервые опубликовали только через 70 лет.)

О том, как воспринималась пьеса пусть не зрителями тех лет, а лишь читателями списков1, получивших хождение в обеих столицах, свидетельствуют воспоминания одного из крыловских современников: «...ни один революционер не придумывал никогда злее и язвительнее сатиры на правительство. Все и все были беспощадно осмеяны, начиная от главы государства до государственных учреждений и негласных советников».

Постановка на сцене в Казацком удалась, хотя и у участников, и у зрителей не раз холодок пробегал по коже - как слухи о шуто-трагедии дойдут до царских ушей. Но раньше подошло известие из Петербурга о том, что император задушен приближенными в своем Михайловском замке и что теперь на троне Александр I.

Князь Сергей Федорович Голицын, обласканный молодым императором, получил назначение генерал-губернатором в Ригу. Отправляясь на новое место службы, Голицын берет с собой и Крылова, выхлопотав для него официальное назначение на должность правителя канцелярии.

По пути в Ригу Иван Андреевич заезжает в Москву, в Петербург. Удается невероятное - договориться о переиздании «Почты духов». Крылов даже вносит небольшую правку в текст, усиливая, делая резче строки, направленные против деспотизма.

Лиха беда начало. Немного спустя у Крылова готова еще одна пьеса - на этот раз легкая комедия. Ее Иван Андреевич решает предложить петербургскому театру. Через год она появляется там на сцене. А чуть позже ее уже можно видеть и на московской сцене (Петровский театр).

Терпеть хлопотливую службу в канцелярии Голицына у Крылова хватило сил не очень-то долго. И несмотря на дружеские отношения с князем Голицыным, Крылов в 1803 году вышел в отставку. И, очевидно, два следующих года провел в беспрерывном путешествии по России. Разъезжал по ярмаркам; рассказывают, что вел большую игру в карты, даже выиграл как-то раз очень крупную сумму. Но все это не более чем досужие слухи.

Именно в эти годы, о которых мало что известно, драматург и журналист начал писать басни.

Баснописец

Однако драматургия отпустила от себя Крылова не сразу. Сначала его пьесы буквально завоевывают театральные сцены, срывая бурные аплодисменты у публики. С большим успехом идут сразу несколько его сатирических комедий («Пирог», «Модная лавка», «Урок дочкам»). Они высмеивали равнодушие дворянского общества к русской национальной культуре. В эпоху наполеоновских войн эта тема приобрела почти политическую остроту.

И лишь достигнув в театре заметного признания, он решает навсегда оставить перо драматурга и пойти по другому пути. А между тем театру он как драматург и журналист отдал к тому времени 20 лет своей литературной деятельности.

Где и как нашел он в себе силы сделать столь решительный шаг? Еще одна загадка Крылова.

Но он его сделал и стал тем, кем мы его знаем с детства - баснописцем.

Со слов первого биографа Крылова, все начиналось так: в 1805 году Иван Андреевич был в Москве и, навестив известного поэта и баснописца Ивана Дмитриева в его доме в Большом Козловском переулке, 12 (не сохранился), показал ему свой перевод двух басен Лафонтена «Дуб и трость» и «Разборчивая невеста», а тот, прочитав их, будто бы сказал Крылову: «Это истинный ваш род; наконец вы нашли его!».

С тех пор и считается, что басня «Дуб и трость», переведенная Крыловым с французского, стала путеводной звездой в его литературной судьбе.

Иван Дмитриев, на суд которого Крылов отдал свой перевод, не просто горячо одобрил басни, а даже сам попросил редактора журнала «Московский зритель» напечатать их. И они вместе с еще одной («Старик и трое молодых») увидели свет в первом номере этого журнала за 1806 год.

Но баснописца не устраивал редактор журнала, человек трусливый и нравственно нечистоплотный. Вот тогда-то Иван Андреевич решает вернуться в Петербург и создать собственный журнал, где ему было бы сподручно печатать свои басни.

В январе 1808 года вышел первый номер затеянного им «Драматического вестника», «начальником» которого Крылов пригласил князя Шаховского, респектабельного драматурга, благонамеренного человека. В отделе «Странички юмора» нового издания и были помещены крыловские басни за подписью «К.». Они печатались в каждом номере.

Сам же Крылов, обосновавшись в столице, поступает на службу (в Монетном департаменте).

За год в своем журнале он напечатал 20 басен. Вполне можно было выпускать книгу. Весной 1809 года она увидела свет. Это тоненький сборник, очень скромно изданный небольшим тиражом 1200 экземпляров. В нем было всего 23 басни. Но зато какие! - «Ворона и Лисица», «Слон и Моська», «Лисица и виноград», «Стрекоза и Муравей», «Волк и Ягненок», «Слон на воеводстве», «Ларчик»... Книга имела ошеломляющий успех.

С этой поры жизнь Ивана Андреевича - ряд непрерывных успехов и почестей. И с того же времени драматург и поэт пишет исключительно краткие и емкие поэтические миниатюры, название которым «басня Крылова».

Он всегда любил Лафонтена (которого называл Фонтеном) и, по преданию, уже в ранней юности пробовал свои силы в переводе басен, а позднее, может быть, и в переделке их - басни и «пословицы» были в то время в моде. Но мода модой, а жизнь показала, что прекрасный знаток простого языка, вечно склонный к насмешке, к тому же любивший облекать свою мысль в гибкую форму аполога, Крылов действительно был создан для басни.

После первой книжицы издания следовали быстро одно за другим. Каждая новая басня писателя сразу превращалась в любимое чтение во всех образованных семьях. Читательский успех басен уже при жизни автора заслонил собою все остальные стороны творчества Крылова.

Сюжеты

Все написанные им до конца жизни басни были объединены в 9 книг. Впрочем, каждая последующая книга свидетельствовала, что автор не заканчивал работу над произведением даже после того, как оно публиковалось. Кстати сказать, первую свою басню «Дуб и трость» Крылов переделывал 16 раз!

Сначала в творчестве Крылова преобладали переводы или переложения знаменитых французских басен Лафонтена («Стрекоза и Муравей», «Волк и Ягненок»). Но, справедливо отмечают современные иссследователи его творчества, связь Ивана Андреевича с народным творчеством, с языком народных сказок была так тесна, что даже эти заимствованные басни не звучат как переводы, они - русские до мозга костей басни. Ведь яркий, меткий, живой русский язык Крылова не мог быть заимствован ни у кого. Так что даже в переводах его басни были не только оригинальными, но, самое главное, в высшей степени русскими по духу.