«Два чувства дивно близки нам -

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам».

А.С. Пушкин

Создатель легендарного образа тульского кузнеца Левши, однажды, как известно, сумевшего исхитриться и подковать крохотную блоху, но в итоге оставленного не у дел, до сих пор необыкновенно популярен в России. Десятки исследований его творчества выполнил известный советский историк, доктор филологических наук Всеволод Юрьевич Троицкий, знакомый мне лично. Однажды в беседе он рассказал забавную историю из жизни писателя, связанную с очередным отказом Лескова участвовать в официальном обеде в январе 1887 года. Читатель, верно, уже догадывается, с какой датой был связан этот писательский банкет!

В те дни, о которых пойдет речь, широко праздновался первый скорбный юбилей, вернее сказать, печальная годовщина, - пятидесятилетие со дня смерти великого поэта.

Именно этот скорбный день, как известно, группа столичных журналистов решила отметить шикарным писательским обедом. На него среди прочих пригласили писателя Лескова. Но не тут-то было!

Оговорюсь: подобные «обеды» в то время были одной из немногих возможностей общения для прогрессивных литераторов и деятелей искусства.

Тогда же, 1 января 1887 года, сотрудниками популярной питерской газеты «Новости» праздновалось десятилетие со дня ее издания. Редактировал газету знаменитый журналист и писатель Иосиф (Осип) Константинович Нотович. Он-то и решил для пользы дела соединить в один букет оба эти разные по величине события. Лесков, как известно, вообще не любивший каких-либо юбилейных торжеств, и на этот раз остался верен себе. Более того, отказавшись от обеда, он выразил протест по поводу самого факта его проведения. В своем письме к журналисту и видному сотруднику питерской газеты «Новости» Михневичу от 27 января 1887 года, отправленном на его адрес: СПб., Сергиевская, 56, кв.4, Лесков пишет следующее:

«Уважаемый Владимир Осипович!

Пререкания о том, как позволяется отправить поминовение Пушкина, исполнили беспокойства и смущения всякую душу человеческую, уважающую покой и мир, довлеющий священной памяти усопшего. Я чувствую по поводу всего этого столь мучительные терзания, что не в силах не соборне молиться, преклоньше колена, ни представлять собою данную единицу в числе желающих составить торжествующую группу... Все это совсем несогласно с тем, что было бы уместно по характеру личности, так неудачно поминаемой русскими, у которых сам покойный поэт отмечал их отвратительное «недоброжелательство». Когда впервые высказана была мысль о «праздновании» памяти Пушкина «обедом»... я почувствовал, что дело ставится неверно и грубо, и потому добра из него не выйдет. К несчастию, все так и вышло, как я ожидал, ибо «посол не бывает более пославшего его».

Теперь я еще раз скажу Вам с товарищеским чистосердечием: обед Ваш едва ли произведет на лучших людей страны то впечатление, какое отвечало бы трагическому величию припоминаемого события. Есть нечто острейшее ума - есть какое-то скромное, но сильное чувство, которое говорит, что это при нынешнем положении литературы совсем неуместно и что лучше бы почтить покой могилы тишиною, а не умножать распри.

Всегда Вам преданный

Н.Лесков».

Представленное на суд читателя протестное письмо выдающегося русского писателя не случайно и не единично. Уже на следующий день в письме к Черткову Лесков вновь с заметным раздражением упомянул о своем нежелании идти на «обеденное бахвальство по Пушкине» и «на молитвенную комедию о нем». Писатель поступает, как видим мы, исключительно честно и порядочно в отношении своего кумира! Слишком святое это имя, Пушкин, чтобы поступать иначе.

Но теперь отвлечемся от существа конфликта, чтобы разобраться, что же все-таки имеет писатель в виду, говоря о пресловутом «недоброжелательстве» русских? Лесков, пожалуй, имеет в виду начало незаконченного пушкинского романа «Гости съезжались на дачу...», в котором путешествующий по России испанец делится с русским Минским своими свежими впечатлениями прежде всего о холодности русского светского общества и спрашивает: «Перед чем же я робею? - Перед недоброжелательством, - отвечал русский, - эта черта нашего нрава. В народе выражается она насмешливостию - в высшем кругу невниманием и холодностию». По-видимому, Лесков с особым вниманием (с особой болью!) относился к этому замечанию Пушкина, которого трепетно любил и уважал.

Известно, что еще летом 1875 года в разговоре с князем Гагариным в Париже он, по собственному свидетельству, напомнил своему собеседнику цитированный отзыв Пушкина:

«Не могу теперь точно вспомнить, что именно навело нас на разговор о русских великосветских характерах, о зложелательстве, злорадстве и легкомыслии, которые царят и преобладают там, по замечанию Пушкина. При сем я именно виноват в том, что вспомнил это замечание...»

Об этой парижской встрече писатель доверительно поведал своему читателю в своей публикации «Иезуит Гагарин в деле Пушкина». Этот очерк вышел на 270-й странице в восьмом номере «Исторического вестника» за 1886 год.

Почему мне вспомнились эти прекрасные слова Лескова? Да оттого что они не потеряли своей актуальности и в наши дни! Недавняя дата - 170 лет со дня смерти великого поэта - отмечалась, слава богу, довольно скромно...

Бесконечно прав Лесков, призвавший много лет назад соотечественников по-христиански «уважать покой и мир, довлеющий священной памяти усопшего».